2020 March
Поиск
Выбрать язык
Реклама друзей
Анонс статей
Этот день в истории

Нет событий

Архивы погоды

Архивы за March, 2020

postheadericon Отрывок из воспоминаний К. Т. Свердловой «Яков Михайлович Свердлов» во время ссылки в Курейке и Туруханске

Время чтения статьи, примерно 14 мин.
1-revoljucioner_ja_m_sverdlov_v_dome_predvaritelnogo_zakljuchenija

Осужденный царским режимом, политический преступник Российской Империи Свердлов Яков Михайлович

В начале июня 1913 года группа заключенных, среди которых  находился Я. М. Свердлов, была погружена на пароход «Турухан» и доставлена в Енисейск. Отсюда Свердлов  (1885-1819) в сопровождении нескольких стражников двинулся в лодке вниз по Енисею в Монастырское, куда и прибыл в конце июля 1913 года. Однако в Монастырском Якова Михайловича не оставили. Он был направлен  в деревню Селиваниху, верст на тридцать севернее Монастырского.  

Через некоторое время тот же путь совершил Сталин. Он был арестован в Петербурге через две недели после Свердлова, сразу же по возвращении из-за  границы, и приговорен к четырем годам ссылки в Туруханский край.  

Между прочим, мне не раз приходилось встречаться с утверждением, широко распространенным в нашей  исторической литературе, будто Я. М. Свердлов в конце 1912 – начале 1913 года работал в Петербурге вместе с И. В. Сталиным, тогда как это совершенно неверно.

Яков Михайлович приехал в Петербург в 20-х числах декабря 1912 года, когда Сталина там уже не было, он уехал за границу. Вернулся же Сталин из-за границы в середине февраля 1913 года, после ареста Свердлова, в Питере они не встречались и вместе не работали. Впервые после Нарыма Свердлов и Сталин встретились в туруханской ссылке. В конце сентября 1913 года Яков Михайлович писал в Петербург депутатам Государственной думы — большевикам: «Только что распростились с Васькой (Василий — одна из партийных  кличек И. В. Сталина. — К. С.), он гостил у меня неделю (И. В. Сталин первоначально был поселен в деревне Костино верстах в 50 от Монастырского. —  К. С.)…»  

Едва Свердлова и Сталина доставили к месту ссылки, едва они там встретились, как в охранке поднялся  несусветный переполох: где Сталин и Свердлов? На месте ли? Не бежали ли? Ведь сбегут, непременно сбегут!  Принимайте меры! Усиливайте охрану!   Департамент полиции шлет из Петербурга отношение начальнику Енисейского губернского жандармского управления: «Ввиду возможности побега из ссылки в целях возвращения к прежней партийной деятельности… Иосифа  Виссарионовича Джугашвили и Якова Михайловича Свердлова, высланных в Туруханский край под гласный надзор полиции, департамент полиции просит ваше высокоблагородие принять меры к воспрепятствованию Джугашвили и Свердлову побега из ссылки. Исп. об. вице-директора Васильев».  

22 ноября 1913 года начальник Енисейского губернского жандармского управления вновь получает из Петербурга бумагу и 2 декабря докладывает енисейскому  губернатору:   «Департамент полиции уведомил меня, что, по полученным в департаменте полиции сведениям, видные члены Ленинского Центрального комитета Российской социал-демократической партии намереваются устроить побег административно-ссыльному Якову Михайловичу Свердлову, находящемуся в ссылке в Туруханском крае. Сообщая об изложенном, присовокупляю, что департамент полиции просит принять меры к воспрепятствованию побега из места ссылки названному Свердлову.   Полковник Байков».  

18 декабря из департамента полиции летит новая телеграмма, уже прямо енисейскому губернатору:

«Яков Свердлов, Иосиф Джугашвили намереваются бежать из ссылки. Благоволите принять меры к предупреждению побега. Директор С. Белецкий».  

Еще уведомление, отношение, докладная записка.  Еще телеграмма, еще, еще… Летят телеграммы из Петербурга и Москвы, в Красноярск, в Енисейск, из Енисейска в Монастырское. Жандармские чиновники строчат одно отношение за другим. Департаменту полиции  мерещится, что Свердлов бежал из ссылки, что он уже  в Москве, что Свердлов… за границей!   Московская охранка пишет в Красноярск, что «названный Свердлов 15-го минувшего февраля выехал из Москвы за границу, но куда именно, неизвестно». Петербург нервничает, запрашивает, торопит.

2-revoljucionery_ja_m_sverdlov_bilbatov_goloshchekin_posle_ssylki 13 марта 1914 года енисейский губернатор сообщает  начальнику Енисейского жандармского управления: «По получении отношения вашего от 13 февраля за  № 3777 об административно-ссыльных Туруханского  края Иосифе Виссарионовиче Джугашвили и Якове Михайловиче Свердлове, предполагающих, по сведениям  департамента полиции, совершить побег из края, и о появлении последнего из них, Свердлова, будто бы  уже в гор. Москве, — мною 20 февраля поручено было Туруханскому отдельному приставу немедленно донести: находятся ли налицо в месте водворения упомянутые выше поднадзорные Джугашвили и Свердлов,  а также приняты ли им, приставом, в исполнение данных ему ранее распоряжений меры, к предупреждению всякой возможности побега названных поднадзорных из места ссылки. В ответ на это поручение пристав Кибиров телеграммою от 12 сего марта донес мне, что оба поименованные поднадзорные находятся налицо в крае и что меры  к предупреждению их побега приняты».  

И меры были приняты. В середине марта 1914 года Свердлова из Селиванихи, а Сталина из Костина перевели в невероятную глушь, в далекий станок Курейка, гиблое место, где было всего три-четыре десятка жителей, несколько стражников и лишь двое ссыльных —  Свердлов и Сталин.  

13 марта 1914 года Яков Михайлович писал сестре в Петербург: «Меня и Иосифа Джугашвили переводят на 180 верст севернее, на 80 верст севернее Полярного круга. Только двое будет на станке и при нас два стражника. Надзор усилили, от почты оторвали. Последняя раз в месяц через «ходока», который часто запаздывает. Практически  не более восьми-девяти почт в год».

Несколько дней спустя, в конце марта, Яков Михайлович уже из Курейки писал друзьям в Петербург: «Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни».  

Полицейский департамент не ошибался, утверждая,  что для организации побега Свердлова и Сталина принимаются меры. Еще летом 1913 года Центральный Комитет партии обсуждал вопрос об организации побега Свердлова и Сталина, о чем Малиновский не замедлил  информировать департамент полиции.

Продолжались попытки устроить побег и в первой половине 1914 года. Бежать, однако, на сей раз не удалось. Крепко сторожила своих пленников суровая сибирская тайга, бдительно охраняли их многочисленные стражники. А в августе 1914 года разразилась первая мировая война, нарушились и усложнились связи находившегося за границей Центрального Комитета с Россией, еще труднее стала организация побега.   

Нелегко давалось Свердлову пребывание в Курейке. Его организм, подорванный многолетними скитаниями по царским тюрьмам, этапам и ссылкам, с трудом приспосабливался к особенностям Заполярья. Яков Михайлович серьезно заболел. Начались головные боли, наступил резкий упадок сил. Некоторое время спустя, уже преодолев болезнь, он писал мне: «Было скверно. Я дошел до полной мозговой спячки, своего рода мозгового анабиоза. Мучил меня этот анабиоз чертовски».  

А тут еще почти полная изоляция от внешнего мира, от живой товарищеской среды. Обладай Яков Михайлович замкнутым характером, Курейка, быть может, была бы для него не так тяжела, но он отличался общительностью и неистребимым интересом к людям, к явлениям общественной жизни, и это делало пребывание в Курейке особенно тягостным. Начавшаяся в августе 1914 года война обострила тягу Якова Михайловича к общению с товарищами, стремление быть в курсе событий, разбираться в сложной обстановке, делиться своими мыслями с друзьями, единомышленниками, знать их точку зрения. В первые же дни войны, 12 августа, он мне писал: «Говорят, что  в Монастыре группа лиц вошла в договорные отношения с Агентством для получения телеграмм. Если так, всеми силами буду добиваться перевода поближе».  

Ссыльные Монастырского, Селиванихи, Мироедихи, озабоченные состоянием здоровья Якова Михайловича, зная его настойчивое желание быть поближе к людям, к источникам информации и сами нуждаясь в нем, так как в связи с войной беспрестанно возникала уйма сложнейших вопросов, потребовали от туруханского пристава Кибирова возвращения Свердлова. Кибиров, тупой, самонадеянный чиновник, являющийся высшей полицейской властью в крае, и подчинявшийся непосредственно иркутскому генерал-губернатору, пуще всего боялся скандалов. Не желая без особой нужды обострять отношения со ссыльными, он уступил их настойчивым требованиям, и в сентябре 1914 года Свердлов был возвращен из Курейки в Селиваниху. Здесь в это время находился Филипп Голощекин  (Жорж) (Филипп Исаевич Голощекин (партийная кличка  «Жорж») — старый большевик, член партии с 1903 года, участник  Пражской конференции. На Пражской конференции был избран  членом ЦК. После Октября — на партийной работе. Секретарь  Уральского обкома партии, член Сиббюро ЦК, секретарь крайкома  ВКП(б) Казахстана. Неоднократно избирался в состав Центрального Комитета ВКП(б). Близкий друг Якова Михайловича), с которым Якова Михайловича связывала  личная дружба, возникшая еще в 1910 году, во время первой ссылки Якова Михайловича в Нарым, где находился тогда и Голощекин. Жил в Селиванихе и еще кое-кто из ссыльных.   Оторванность от внешнего мира была здесь куда меньше, чем в Курейке.

«Не реже раза в неделю, —  писал мне 27 октября 1914 года Яков Михайлович, —  или я, или Ж(орж) бываем в Монастырском. Сами тогда читаем телеграммы. В промежутках ездят крестьяне и привозят сведения, или же кто из ссыльных побывает в Монастырском. Нет той оторванности, полной  неизвестности, которая была бы там».

Про Туруханку старожилы говорили, что климат  там особый. Новый человек либо приспосабливается, живет и даже излечивается от прежних болезней, либо  быстро умирает. Яков Михайлович выжил. Здоровье его в Селиванихе постепенно улучшилось, хотя и здесь жизнь была не сладка. Продукты стоили невероятно дорого, мизерного пособия едва хватало на полуголодную жизнь. Если кому-либо из ссыльных и удавалось  иногда тяжелым физическим трудом заработать за лето сорок-пятьдесят рублей, это считалось редкой и большой удачей. Хлеба, круп, овощей ссыльные почти не имели, не было иного мяса, кроме оленины, не было яиц, муки. Редкостью считалось масло, картошка, молоко. Трудно было достать сахар, соль, спички, табак. Тем, у кого были родные и близкие, имевшие возможность высылать деньги, было, разумеется, легче, но    таких было немного. Правда, отдельным ссыльным помогали товарищи, находившиеся на воле. Они собирали  средства, выписывали ссыльным газеты и журналы, высылали книги.   Свердлову и Сталину изредка пересылал деньги Центральный Комитет, изыскивавший средства, несмотря на скудость партийной кассы. Заботились о них большевики — депутаты Государственной думы. В конце сентября 1913 года Яков Михайлович писал одному  из депутатов: «Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай…».

 Однако усилия товарищей часто пропадали даром: денег Свердлову не передавали, книги задерживали, газеты конфисковывали.

29 декабря 1913 года депутат Государственной думы Алексей Егорович Бадаев писал Свердлову: «Дорогой  Яков Михайлович! Посылаю 25 рублей, собранные группой студентов… С газетой «Речью» устроимся посылкой,  но об остальных рабочих газетах и журналах — сказать  очень трудно. Нам кажется, что это какая-то пропасть,  где все проваливается, кроме «Речи», известной газеты полиции, а остальные все ими пожираются.  Дорогой! Все это посылалось не один раз при выходе  в свет, как газеты, так и журналы; ведь деньги 20 рублей посланы черт знает когда, а вы не получили».  

Лишенные средств к существованию, ссыльные сами добывали себе на пропитание. Помогала охота и рыбная ловля. Летом бывало изрядно дичи, а Енисей круглый год давал рыбу. Дрова ссыльные сами рубили в тайге, сами возили их домой. Воду приходилось возить с речки, а зимой это было нелегким делом. Приходилось плотничать, скорняжить, уж не говоря о шитье,  стирке… Вопреки всем и всяческим препятствиям, обходя полицейские рогатки, Яков Михайлович сразу же по прибытии в туруханскую ссылку завязал обширную переписку с товарищами, как в Центральной России, так и  в отдаленных уголках сибирской ссылки.

108713101

Дом-музей Свердлова в Туруханске

Самой оживленной была у Якова Михайловича переписка с большевиками-думцами Петровским и Бадаевым, прервал которую арест депутатов в конце 1914 года и высылка их в Сибирь. Переписывался он и с женой Григория Ивановича — Домной Федотовной, с М. С. Ольминским, Е. Д. Стасовой, В. С. Мицкевичем  (Капсукас), А. П. Тайми, со старыми друзьями — Ольгой Дилевской, Ваней Чугуриным, Глафирой Ивановной  Окуловой, еще с рядом товарищей. Он делился с товарищами своими мыслями и соображениями по важнейшим политическим вопросам, принимал участие в решении общепартийных дел, налаживал  информацию по всей енисейской ссылке. Еще во время пребывания в красноярской пересыльной тюрьме Викентий Семенович Мицкевич поделился со Свердловым своими планами об издании сборника,  посвященного жизни политической каторги. Яков Михайлович сразу же подхватил ценную инициативу. Едва  обосновавшись в Селиванихе, он пишет Викентию Семеновичу:  «Я сделаю все возможное для облегчения выполнения Вашего плана. Как и говорил уже Вам (Яков Михайлович имеет в виду свои разговоры с Мицкевичем  в красноярской пересылке. — К. С.), нахожу выпуск  сборника крайне целесообразным… Могу сделать следующее: списаться с «Просвещением» («Просвещение» — теоретический журнал большевиков,  издававшийся с 1911 по 1914 год в Петербурге. Руководил работой  журнала В. И. Ленин) и некоторыми  отдельными лицами …напишу кому-либо из депутатов, лучше всего т. Петровскому… Одновременно пишу в «Просвещение» о внимательном отношении ко всему, что Вы пошлете».  

К письму была приложена короткая записка Петровскому с просьбой оказать необходимое содействие в издании сборника. В письмах к Петровскому и Бадаеву Яков Михайлович излагал свои соображения в связи с позицией  большевистской фракции в Государственной думе, одобряя разрыв депутатов-большевиков с меньшевиками.  Петровскому он пересылал статьи для опубликования в большевистской печати.   «Дорогой т. Григорий Иванович! — писал  Я. М. Свердлов Г. И. Петровскому 26 декабря 1913 года. — Препровождаю Вам кусок статьи. Другой кусок  идет окольным путем и прибудет через один-два дня. Прочтите и по собственному усмотрению передайте  в «Просвещение» или «За правду»… Хочется быть по  возможности полезным и издали». От всех, с кем Яков Михайлович переписывался, он требовал подробных сообщений о последних событиях,  высылки газет, журналов. Из Селиванихи он постоянно «удирал» в Монастырское. Наблюдавший за Свердловым надзиратель доносил по начальству: «административно-ссыльный Яков Свердлов ежедневно ходит в лес рубить дрова, а между прочим, уходит в село Монастырское». Каждого из вновь прибывших в Монастырское ссыльных Свердлов подробнейшим образом расспрашивал обо всем происходящем на воле. Питерский рабочий-большевик Борис Иванов, попавший в туруханскую ссылку в 1915 году, так описывает свою первую встречу со Свердловым:   «Когда моя нога ступила на твердую почву забытого у Полярного круга уголка земли, я первым делом отправился разыскивать Свердлова. Разыскал. Шумно закипела беседа, на столе появился чай, а я подробно рассказывал Якову, что делается в рабочих центрах…   Как поставлена работа в районах? Насколько близка организационная связь с массами? Есть ли работа  в армии и проявляются ли ее реальные результаты? —  засыпал он меня вопросами, быстро шагая по комнате,  затягиваясь папиросой и иногда поглаживая черные  кудри».

Новые ссыльные, однако, не часто прибывали в Туруханку. Значительно чаще проезжали мимо Монастырского участники различных экспедиций, направлявшихся для исследовательских работ вглубь края. Ехали  географы, метеорологи, геологи, ботаники…   Яков Михайлович не пропускал ни одного парохода. Он переходил от пассажира к пассажиру, со свойственным ему уменьем завязывал беседы с людьми, неизменно находил интересных собеседников и, что называется,  вцеплялся в них с такой силой, устоять против которой  было невозможно.   Сутками Свердлов разговаривал со свежими людьми, и, когда пароход уходил, Яков Михайлович знал обо  всем, что творилось на свете.  

На обратном пути, осенью, участники экспедиций заходили к Свердлову уже как к хорошему знакомому. Они снабжали Якова Михайловича и ценной научной  информацией, помогавшей ему изучать жизнь и природные условия края. По возвращении в Красноярск многие из них высылали Свердлову различные справки и  книги, нужные для научной работы.   По кусочкам, по крупинкам, из писем и газет, из бесед с живыми людьми Свердлов собирал обширную информацию о событиях в стране, о жизни партии. Всеми  полученными сведениями он спешил поделиться с товарищами по енисейской ссылке. «Мы были совершенно отрезаны от центра, — вспоминает Елена Дмитриевна Стасова, с 1914 по 1916 год  отбывавшая ссылку в Минусинске, в тысяче с лишним  километров южнее Монастырского, — но Яков Михайлович умудрялся каким-то непонятным для нас чудом  сохранять живую связь со всем миром. Все свои силы он сосредоточивал на том, чтобы поднять дух товарищей и поддержать луч света, который освещал нам путь… Он делал это не только в своем ближайшем районе, но старался поддерживать связь со всеми разбросанными по обширной Сибири товарищами». Елена Дмитриевна рассказывает, как Яков Михайлович, получив какое-нибудь интересное партийное издание или статью, переписывал их в десятке экземпляров и рассылал товарищам, а затем подлинник пересылал ей, после чего Елена Дмитриевна проделывала ту же работу (Это свидетельство Е. Д. Стасовой подтверждается обнаруженными в Новосибирском партархиве ленинскими статьями, переписанными рукою Якова Михайловича и Клавдии Тимофеевны.  См. статью «Сибирская находка». — «Правда», 1974, 25 января. (Ред.). В свою очередь, и Стасова, получая что-либо интересное, пересылала после размножения Якову  Михайловичу.   ВОЙНА   19 июля (1 августа) 1914 года разразилась первая  мировая война. Как ни далек был от Туруханки грохот  артиллерийских орудий, отзвуки его всколыхнули всю  ссылку. Война, ее воздействие на различные стороны  общественной жизни, ее неизбежные последствия  — вот тот круг вопросов, который встал в центре внимания  политических ссыльных. Война потребовала от каждой политической партии, от каждого мыслящего человека четкого и ясного определения своих позиций. Большинство вождей международной социал-демократии, а вместе с ними и русские  меньшевики, эсеры, еще вчера называвшие себя социалистами, открыто изменили социализму, предали деле  трудящихся, выступив в поддержку буржуазного отечества и скатившись на шовинистические позиции. Одна-единственная партия — большевики, возглавляемые Лениным, мужественно и решительно подняли свой голос против войны, беспощадно разоблачали ее грабительский характер, призывали пролетариат воюющих  стран обратить оружие против своей буржуазии.   Туруханские большевики поначалу не знали позиции  партии, позиции Ленина. Им приходилось самостоятельно определять свою точку зрения, исходя лишь из скупых телеграфных сообщений. Ведь требовались недели,  чтобы до Туруханки дошли газеты и журналы.  

3-v_i_lenin_i_ja_m_sverdlov_1967 Война застала Якова Михайловича Свердлова за  Полярным кругом, в Курейке. 12 августа 1914 года,  менее чем через месяц после начала войны, Яков Михайлович писал мне: «В данный момент волнует сильнее всего происходящее там, вдали отсюда. Сведения более чем скудны. Редкие телеграммы, газеты. Невозможно сразу охватывать такую массу событий первостепенной мировой важности. Нет совершенно сведений, к которым можно было бы относиться с полным доверием… Мало, безобразно мало знаю. А впереди еще оторванность на полтора-два месяца… Больно ударило убийство Жореса. Некоторые из товарищей провидят отчаянный разгром рабочего движения, торжество реакции, которая отбросит  его далеко назад. Не могу думать так. Скорее рабочее  движение сделает большой скачок вперед. Ужасы войны, ее последствия, тяжелое бремя, долженствующее надавить на самые отсталые слои, сделают огромное революционное дело, прояснят сознание еще не затронутых  миллионных масс и в отсталых странах… Возможны жестокие репрессии во время войны, возможны и эксцессы реакционеров. Но победа не в их руках. Их эксцессы могут быть, по-моему, лишь предсмертными судорогами. Да, мы, несомненно, переживаем начало конца… Рост острого недовольства неизбежен, не заглушит его  барабанный грохот». Не располагая еще сведениями о позиции ЦК, Ленина, имея лишь невероятно скудные материалы, Свердлов не мог дать исчерпывающего анализа событий, до конца определить перспективы развития международного рабочего движения. Но ни на минуту не охватило его чувство растерянности, ни на шаг не отступил он от последовательных интернационалистских позиций. В одном из последующих писем он решительно осуждает «поведение германской социал-демократии, квотировавшей расходы  на войну», пишет, что «трудно желать победы какой бы то ни было из воюющих сторон». Беспощадно обрушивался Яков Михайлович на российских меньшевиков, занявших шовинистические позиции. Когда же до Туруханки дошли первые статьи Ильича с анализом характера мировой войны, опубликованные на страницах «Социал-демократа», Яков Михайлович сразу и безоговорочно принял ленинскую точку  зрения. В памяти многих Яков Михайлович остался, прежде всего, как выдающийся организатор, крупнейший практик, строитель партии и Советского государства, пропагандист и агитатор. Поглощенный организационно-политической работой, Яков Михайлович в предоктябрьские и послеоктябрьские дни почти ничего не писал, кроме многочисленных  партийных и советских документов. Литературных произведений Свердлов вообще оставил мало. Слишком коротка была его жизнь. Яков Михайлович Свердлов не прожил и тридцати четырех лет,  из них всего лишь полтора года после установления  Советской власти. Из тридцати двух лет жизни до революции около двенадцати лет Свердлов провел в неволе: свыше пяти с половиной — в камерах и казематах  царских тюрем и шесть — в самых гиблых, далеких  углах Сибири, в ссылке. Четырнадцать раз подвергался  он арестам. Такова была арифметика жизни Якова Михайловича Свердлова. Впервые более или менее оседло  зажил Свердлов в Туруханске, если можно считать те условия нормальной жизнью. Как раз во время пребывания в туруханской ссылке из-под его пера вышел ряд  статей, очерков, писем. Убедившись, что бежать из Туруханки вряд ли  удастся, что застрять здесь придется надолго, Яков Михайлович энергично взялся за теоретическую работу,  всерьез занялся литературным трудом. Его теоретическая мысль оттачивалась в дальнейшей работе над трудами Маркса, Энгельса, Ленина, в критическом разборе  книг и статей Каутского, Гильфердинга, Паннекука,  в беспрестанной, систематической работе над многочисленными публицистическими ежемесячниками, над журналами и газетами, в страстных спорах с товарищами.

4-revoljucioner_ja_m_sverdlov_avanesov_i_demjan_bednyj Много, упорно работал Яков Михайлович. «Если мы  бросим взгляд на жизненный путь этого вождя пролетарской революции, — говорил о Свердлове Ленин, —  то увидим сразу, что… этот вождь пролетарской революции каждое из своих замечательных свойств крупного революционера выковал сам…». Не было из Туруханки от Якова Михайловича ни одного письма, в котором бы он не поднимал тех или  иных теоретических вопросов. Основное внимание Яков Михайлович уделял вопросам международного рабочего движения и партийного строительства, отдельным историческим проблемам, экономике и перспективам развития Сибири и Туруханского края. В Туруханке им были  написаны статьи: «Раскол в германской социал-демократии», «Крушение капитализма», «Война и Сибирь». Статья «Раскол в германской социал-демократии»  была написана Яковом Михайловичем в 1916 году для  сборника «Прилив», который издавала в Москве группа  большевиков, связанных с Русским бюро ЦК: М. С. Ольминский, В. П. Ногин, И. И. Скворцов-Степанов и другие. Одну статью для сборника дал Владимир Ильич  Ленин. Страстно выступал Свердлов против оппортунистов,  врагов большевизма….   

Это отрывок из торжественно-праздничной книги К.Т. Свердловой «Яков Михайлович Свердлов» о выдающемся деятеле Коммунистической партии и Советского государства, одном из ближайших соратников Владимира Ильича Ленина.

Клавдия Тимофеевна Свердлова (Новгородцева) (1876 – 1960) – друг, соратник и жена Я. М. Свердлова, член партии с 1904 года, активный участник революций 1905 и 1917 годов. Издательство «Молодая гвардия», 1976 год

Послесловие от авторов 31marta.ru

В период ссылки, ни Свердлов, ни Сталин «краем ума» не могли даже подумать, что спустя 90 лет в эту самую Курейку переселится со всей семьей, совершенно добровольно, верующий христианин. Организует проведение христианских собраний у себя дома три раза в неделю и будет возвещать в поселке правду Божию и призывать каждый день жителей поселка, чтобы они примирились с Богом. Никак не могли они подумать о том, что в 2003 году в Курейке будет организован детский христианский лагерь «Фавор», на который съедутся дети Божии со всего полуострова Таймыр, из Игарки, из Дудинки и Норильска. Они будут изучать Слово Божия, вникать в совершенные и вечные истины живого Бога, изложенные в святой книги Библии.

Конечно, радикального изменения в сторону улучшения быта жителей Курейки, со времен Свердлова, в 2000 годах не произошло, за исключением появления дизельной электростанции и самой электроэнергии, впрочем, подаваемой регламентировано в определенное время и междугородней телефонной станции. Поэтому основные условия жизни были максимально приближены к условиям жизни политических ссыльных того времени. Копали землю и высаживали картофель, а в парниках-теплицах выращивали морковь, свеклу и другие культуры. Держали (и держат по сию пору) крупнорогатый скот и мелкую живность. Вода привозная, которая доставляется цистерной прицепленной к трактору и разливалась по металлическим двухсотлитровым бочкам, выставленным у парадных дверей курейских домиков.

И сколько же мыслей разных было у этих двух людей, сыгравших ключевые роли в будущем всей страны. Первейшая мысль – это покончить с так называемым религиозным мракобесием. Чтобы из сознания человека упоминание о Боге стереть навсегда.

Находясь в предвкушении великих перемен в России и мечтая о классовой справедливости в уравнивании прав всех людей страны, и заручаясь поддержкой беднейших и угнетаемых слоев населения, головы будущих революционеров будоражили безумные фантазии. Свергнуть власть, покончить с российским империализмом, и на обломках самовластья, помимо написанных собственных имен, поставить простого русского человека – работягу или колхозника в центр мироздания, которому предполагалось обеспечить все потребности исходя из его способностей. Соответственно имелось намерение искоренить роскошь, освободить от заточений и сибирских ссылок таких же, как они политических заключенных, отобрать у богатых и зажиточных дворян их имущество и распределить поровну между всеми жителями России.

Справедливые идеи? Их торжество необходимо было воплотить в реальности. От этой реальности Свердлова и Сталина отделяли всего несколько лет. Через 4 года случится октябрьская революция, и затем политический ссыльный и преступник, нарушивший имперские законы, получит беспрецедентный титул, не имеющий аналогов в истории России – верховный главнокомандующий, генералиссимус.

А спустя пару десятков лет, в эти места на берегу Енисея, на 40 километров севернее поселка Курейки сотни тысяч советских заключенных, без разбору осужденные уже по законам советского государства, поедут на очередную безумную стройку «отца народов», откуда многие из них уже никогда не вернутся.

Именно поэтому отшельник Иван Мартынович в конце 1990-х годов поставил свой домик-корабль на высоком берегу Енисея напротив деревни Ермаково, через которое проходил главный объект этой стройки – северная железная дорога Салехард – Игарка. Мертвая дорога, мертвая стройка. На этом берегу размещались десятки бараков, продуваемых ветрами, неотапливаемых, кишащих таежным гнусом и там сотнями умирали заключенные от холода, голода и тяжести невыносимых работ. В одном из них умер и отец Ивана Мартыновича.

Обитатели бараков не читали газет, не писали и не получали писем и не ожидали «человека с воли», для того чтобы узнать как там, на большой земле, они не могли без опасности для своей жизни отлучиться за зоновский забор. И не было в их головах других фантазий и мыслей, как только о еде, о тепле и отдыхе.

postheadericon “Туда возврата нет”. Н. Савельев – Трагическим символом безвозвратно ушедшей эпохи стала эта дорога, ведущая в НИКУДА! -

Время чтения статьи, примерно 9 мин.

ДОРОГА предстояла неблизкая, поэтому выехали пораньше — в шестом часу утра. Было светло, тихо я довольно пустынно.  Спустя двадцать минут повалил снег. Да такой, что в десяти метрах терялась из виду трасса, в боковом зеркале слабо отражались горящие фары еще одного «БелАЗа». Я уже знал: по зимнику, как правило, меньше двух машин не отправляют. Свернуть с трассы и потерять ориентиры в тундре одному или застрять на полпути — дело малопривлекательное, пусть это даже конец апреля. Виктор, водитель машины, начал ругаться, едва повалил снег. С каждым километром дорога, казалось, добавляла ему злости. Как только машина выкарабкивалась на голое, не защищенное лесом пространство, ветер с одержимостью сумасшедшего кидался на кабину «БелАЗ» начинал буксовать. Дорога бесконечно петляла, спуск чередовался подъемом несчетное количество раз. Я уже не смотрел на часы и не считал километры. Надежде на то, что сегодня попаду в Игарку, почти исчезла. И, как обычно в таких случаях, думалось о худшем. Пурга кончилась так же неожиданно, как и началась. За шесть часов мы проехали 80 километров. Оставалось меньше половины. Та самая дорога открылась внезапно. Ровная, как стрела, она бежала по тундре, обрамленная небольшими елками и приземистыми кедрами, теряясь где-то на краешке горизонта.

— Вот она, «сталинка»,— произнес Виктор.— Теперь хоть на боку катисьigarka-501-503 (6)! До самой Сухарихи ни рельсов, ни шпал…

Он не сплюнул, а я не постучал по деревяшке. В подтаявшую наледь мы влетела почти сразу же. Проваливаясь во льдах, «БелАЗ» бессильно скреб мостами, мотор надсадно ревел. Потом мы сыпали гравий (его предусмотрительно загрузили еще в поселке), цепляли трос за второй «БелАЗ». Все было тщетно. После часа мучений, наконец, каким-то чудом машина все же вылезла на твердое полотно. Наверстывая упущенное, рванули вперед. Но уж если не повезет… Рельеф дороги слился с тундрой, очертания растворились и стали мягкими, обманчивыми. Машина на скорости плавно стала забирать влево; нос ее запрокинулся в болотину, а весь корпус развернуло поперек трассы. Мы выругались одновременно и спрыгнули с подножки. Нужно было начинать все сначала: бросать гравий, подрубать снег, цеплять трос.

— А ну ее в баню,— психанул Колек, водитель второго «БелАЗа».— Давайте варить чай, я больше не могу. Подмораживало. Было, наверное, не меньше двадцати градусов мороза. И это накануне Первого мая.

«Почему ты так негостеприимна, великая трансполярная железнодорожная магистраль, в обиходе просто «сталинка»? Мне очень хотелось взглянуть на тебя, засекреченная стройка № 503, 1948 года. Пройти-проехатъ по печальным и трагичным местам большого прошлого».

В 1949 году эти северные места были заполнены лагерями До предела. В них и раньше не было недостатка: тысячи заключенных возводили Норильский горно-металлургический комбинат. Тысячи спецпереселенцев (в основном крестьяне, насильно оторванные от родных деревень) возводили порт Игарку и лесокомбинат. Но в том 49-м предстояла особая, доселе невиданная «стройка коммунизма», призванная воплотить в жизнь идею отца всех народов. Идея трансконтинентальной железнодорожной магистрали, своего рода дублера Северного морского пути сквозь всю Сибирь с паромной переправой черва Берингов пролив, вое никла еще во время Великой Отечественной. Потом планы поменялись. Дорога Салехард — Игарка (протяженность 1263 километра) должна была стать первым большим этапом из задуманного проекта. Ввод дороги обеспечил бы круглогодичный вывоз продукция промышленного Норильска. Затем дорога должна была пойти через Колыму в Чукотку, по долине рек Нижняя Тунгуска, Вилюй, Алдан, Индигирка. С ведома Сталина стройка № 503 финансировалась щедро Люд подневольный — политические по статье № 58 и уголовники — все со сроком не меньше 10 —15 лет — поставлялись сюда в неограниченном количестве. Новую дорогу предполагалось строить одноколейной, явно пионерного типа, с 28 станциями через каждые 40—60 километров. Для переправы через Обь и Енисей за границей были заказаны два парома. Трассу проводили через ледяную пустыню, скованную вечной мерзлотой. Зимой 60 градусов мороза, страшные метели. Летом — гнус и торфяные бугры. Все строили вручную. Еще одна интересная подробность. Для начала строительных работ было выбрано общее направление трассы. Технический проект представили на утверждение только в 1952 году, когда значительная часть дороги была уже проведена. Рабочее движение поездов от Салехарда до Надыма открыто в августе 1952 года.

igarka-501-503 (3)Для полного завершения строительства дороги требовалось еще несколько лет, и… быть может, новая волна репрессий для обеспечения свежей рабочей силой. Год 53-й круто поменял жизнь не только в Москве, но и в Заполярье. Строительство было законсервировано, лагеря ликвидированы, люди ринулись по домам. Целые составы вагонов, рельсы и паровозы остались на «мертвой дороге», как ее чуть позже окрестят в этих местах (сейчас используется лишь незначительный отрезок этой дороги. Хотя вопрос в ее использовании время от времени поднимается. — Н. С.). Называется сумма прямых убытков от строительства трансполярки: 42 миллиарда 100 миллионов рублей (в старом масштабе цен). А сколько жизней убыло в том метельном размахе, сколько судеб перекалечено?! Кто ведает? Нет такого бухгалтера на земле, кто бы смог подсчитать все это. Из рассказа вертолетчика В. П. Сокола: «Муторное это дело — ходить по брошенным лагерям, в каждом бараке были тайники. За каждой доской можно было найти письма заключенных. В этих письмах такое, что и не передать. Помню, нашли ящик с письмами одного политического. Двенадцать лет каждую неделю человек тот писал домой. Не знаю, что с ним стало и почему эти письма оказались вместе. Или сам заключенный складывал их в надежде когда-нибудь рассказать людям, или кто-то из лагерного начальства, любитель эпистолярного жанра, просто-напросто коллекционировал этот роман в письмах».

Почетный житель Игарка Леопольд Антонович Барановский (в 1940 году 14-летним подростком попал по спецпереселению на берег Енисея) работал в промкомбинате. Он запомнил многих именитых врачей и ученых, руководителей крупных промышленных предприятий, которые после 12—14 лет заключения еще отбывали ссылку в тех местах. Из года в год они ничего не знали о своих семьях. Маломальскую помощь в поддержку находили у Барановского. Не случайно и сейчас еще тянутся ниточками дружеские письма со всех уголков страны этому человеку.

igarka-501-503 (5)

О многом он может поведать: Игарку послевоенную то и дело будоражили лагерные известия. Как-то осужденные за какую-то провинность матросы корабля устроили в лагере жестокую драку. Вместе с политическими они выступили против уголовников. И победили. Но вскоре их разбросали по разным лагерям. Дальнейшая судьба их трагична. Были еще женские лагеря со своей особой жизнью. В поселке Ермаково находилось управление лагерей 503-й стройки. Ни до, ни после уже Барановский больше не увидит такой роскошной библиотеки, которая была у работников НКВД. Прижизненные издания Чехова и Толстого с автографами, сборники стихов Сергея Есенина, книги по искусству и истории — все это изымалось у арестованных. Следы библиотеки долгие годы ищет Барановский и не может найти. Впрочем, были в той жизни и светлые часы. Когда вечерами наиболее талантливых артистов приводили под конвоем в Игарский драмтеатр. И пока человек пел и играл на сцене, он жил другой жизнью.

igarka-501-503 (4)

Политическим заключенным было особенно худо. Большинство из них гибло в первые же морозы. Да и отношение к ним было отвратительное. Люди без фамилий. Начальство обращалось к ним либо по номерам, либо по кличкам. Каждый лагерь начинался со строительства зоны: вышек, колючей проволоки и так далее. Потом уже строили для себя жилье. А как в морозы спали? Около костра. Кто дотянул до утренней переклички, значит, живой. Жуткие законы царили в тех лагерях. Почти в каждом был свой «честный вор». Он не работал, а с ведома лагерного начальстве творил судилище над провинившимися и недовольными. В каждом лагере были свои особые привычки у конвоиров и начальства. В лагере на речке Таз провинившегося ставили летом под вышку. Гнус кровососный лицо раздирает, а пошевелиться не смей, охранник с вышки стреляет без предупреждения. Я однажды под вышку попал, думал, что без глаз и носа останусь, такая мука была. Зимой некоторые заключенные сыпали соль в валенки, чтобы ноги отморозить и в лазарет попасть. Вот один бедолага отморозил ноги таким макаром, а начальство узнало. За пять с половиной лет я из 503-й стройке четырнадцать лагерей прошел. Когда в 1953 году амнистия вышла, то остался в Курейке, где Сталин до революции ссылку отбывал, хорошо помню, что в том поселке, где памятник стоял, пекли белый хлеб. А у нас только черный. И вот если крадучись сходишь и купишь белого хлеба (он мне даже во сне снился), то это праздник. Лет семь еще после смерти Сталина всей деревней ходили к музею, и цветы приносили по праздникам. Так было заведено». (Из разговора с В. В. Полевым, жителем села Курейка).

Сейчас редко кто ходит сюда на берег Енисея. Огромное для северной глухомани здание: 40 на 50 метров и высотой не менее четырнадцати. Когда-то внутри пантеона стояла изба, в которой жил Сталин. Под самым потолком гиганта-здания горели лампы дневного света и особая окраска купола, имитировала северное сияние. 50 пожарных круглый год денно и нощно охраняли и отапливали музей. Рядом взирала на всех приходящих беломраморная статуя с газетой в руке. Проплыть мимо никто не имел права, поскольку было особое распоряжение: всем судам останавливаться за два часа. Всей команде и всем пассажирам идти к «Нему». И ходили, и приносили цветы.

 igarka-501-503 (7)Строили пантеон заключенные в 1949—1950 г.г. Вручную, с утра до позднего вечера. Были среди них мастеровые люди. Особой конструкции вентиляционные шахты застраховали здание от капризов вечной мерзлоты. Ничего не делается ему здесь. В 1961 году, наконец, откуда-то сверху позвонили в Игарку и сказали, что «он не вернется». Тайно, ночью, обвязали трос вокруг закаменелого исполина и поволокли на Енисей. Когда беломраморная статуя глухо стукнула о дно, проснулись жители. Но никто не вышел, проверили лишь засовы. «Спали мы, ничего не видели»,— говорят они, стоит лишь заговорить о той ночи. По рассказам очевидцев, долго еще бывалые капитаны меняли курс на реке, лишь бы не проплывать над тем местом, где покоился «Он», кверху лицом. Даже из речной глубины наводя своеобразный трепет. Потом ил и песок сделали свое дело.

Я искал доказательства пребывания И. В. Сталина в игарских библиотеках, школьных музеях краеведения. Но так и не нашел. Как не нашел, впрочем, даже мало-мальских документов о жертвах беззакония в Заполярье. Попали в руки уже под конец поездки воспоминания крестьянина И. С. Солтыкова. Опускаю те места, которых говорится, как неделями Сталин пропадал на дальних островах и ловил осетрину и как любил петь и танцевать на вечеринках. Приведу вот эту выдержку:

«Вот вспоминаю, а у самого мороз холодом по спине ползет. Говорю: такой великий человек жил, все нам дал. Хлебом кормимся без перебоя, суконное пальто носим, детей учим. Не Сталин, голодом бы умерли, доброго ему здоровья. Наловит рыбой — делится. Они, было, стеснялись, а он слова не даст вымолвить: бери, ешь». Как можно было местным жителям, испокон веку кормившимся рекой, умирать без рыбы, непонятно. Но писали. И сейчас еще пишут. Снега по поле, не подойти, ни подъехать на «Буране» к пантеону. Не видно ни единого следа.

igarka-501-503 (2)За всю зиму мы с местным лесником, наверное, первые и последние посетители. Пустующее, с разбитыми стеклами массивное здание, нелепо и безжизненно в этом отдаленном уголке России. Люди, проплывающие летом по своей или казенной надобности, бывают, впрочем, здесь. Вот они, надписи: «Чтим и помним», «С его именем мы умирали», «Россия без хозяина!». Что ж, не так все просто. И сейчас еще кто-то тоскует по властной, твердой руке. Их не единицы. Однако прямо по входу через всю монолитную заброшенную стену чья-то быстрая рука начертала: «Урок тиранам». Под этой надписью не грех и поставить свою роспись. Никто пока не может сказать, какая в дальнейшем уготована судьба мемориалу. Есть предложение от НИИ сельского хозяйства Крайнего Севера использовать здание под теплицу. В Курейке и Игарке поговаривают о том, чтобы сделать в нем музей революционеров прошлого или жертв культа личности, осужденных по 58-й статье. Но где найти имена и узнать точно, сколько же их было на севере. Сколько? Нет нам ответа».

«Урал» — машина геологоразведочной экспедиции — вытащил нас из болотины уже под вечер. Я пересел на вездеход и спустя час был на берегу. Когда-то здесь, через речку Сухариху, пролегал мост той самой трансполярки и бегали паровозы. Бетонные «быки» в реке, мертво простоявшие три десятилетия. А вот, влево от речушки, и зона 1948 года. Покосившаяся вышка да колючая проволока, да еще обветшалые бараки напоминали о той жизни, о том времени. Конец апреля, но весна, видимо, еще не скоро придет в эти места. Было по-зимнему холодно и неприветливо. Я постоял в молчании минуту или чуть больше. Потом, не оборачиваясь, зашагал к машине. Сразу за Сухарихой мы съехали с дороги. Еще некоторое время виднелись обломки шпал и рельсы, но потом пути наши окончательно разминулись. Прощай, «сталинка».

Н. САВЕЛЬЕВ. (Наш корр.). Игарка — Курейка — Красноярск.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

igarka-501-503 (8)Нет, не прощай. Вернувшись из командировки, посмотрел пронзительную ленту режиссера Сергея Мирошниченко «И прошлое кажется сном». В ней немало кадров, когда хочется вжаться в спинку кресла и сказать: «Довольно!» Как же жили мы все тогда, и почему все это было? Люди северной сторонки рассказывают с экрана о тех годах и муках, выпавших на их долю. Еще одна судьба предстает в фильме. Судьба юного поэта, одного из создателей довоенной детской книга «Мы из Игарки», кстати, одобренной Горьким, Степана Перевалова. В 1942 году его и еще триста студентов-гуманитарщиков арестовали, поставив им в вину организацию покушения на вождя, и отправили в такие места, где не то что книг, но и карандаша с бумагой никто из заключенных не видел. К 50-летию первого выхода книги собрались на Енисейской пристани повзрослевшие авторы и поплыли в город своего детства. Вот и фильм планировалось сделать лиричным и мягким, поскольку все связано с детством. Получилось же иначе. В той первой книге были рассказы детей о природе, реке и красивых оленях. Но ни слова о спецпереселении, барачной жизни, неожиданных ночных исчезновениях и отдаленных глухих выстрелах в Медвежьем логу. Ни слова. Спустя пятьдесят лет они вспомнят, как гнали их под конвоем, как холодно было в бараках, где в каждом углу ютилось по три-четыре семьи. Как жили и надеялись, что самое худшее уже позади, уже в прошлом. И как ошибались в своей вере. Самое же трагичное в этом честном документальном кино красноярских операторов то, что вдруг осознаешь; даже спустя пятьдесят лет эти люди не освободились от груза прошлого, не распрямились, и всякий раз, когда им приходится говорить в нацеленную кинокамеру о заключенных, арестах и расстрелах, все они невольно понижают голос, они оглядываются. Нет, прошлое не кажется сном. Пусть даже мучительным. Прошлое все еще рядом, и от него всем нам не так легко будет избавиться.

postheadericon Елена Матвеева «На пятой рыбточке» (рассказ) – «Молодой Ленинград. Альманах. 1981 год» Страницы 145 – 160. Про игарских рыбаков.

Время чтения статьи, примерно 12 мин.
kureiskii-bereg

Берег Енисея

На рыбточке зимовали рыбаки и радист. У берега реки стояли домики, а в отдалении палатка. В одном домике помещалась рация, и жили радист дядя Леша и Ефим, в другом — молодые парни из Игарки — Василий и Митька. В третьем была баня.

Хотя Василий с Митькой были одногодками, вместе учились, вместе за одной партой сидели, Митька уступал Василию во всем. Прожив почти год на рыбточке, Митька до сих пор не научился управляться с моторкой, стрелять дичь, даже печь он не мог растопить без солярки. Смешно, конечно, но не горела она у него. Хлеб не умел выпекать, материться не умел тоже. Играл он, правда, на аккордеоне, но аккордеон должен был прийти с баржей лишь в середине июля, ко Дню рыбака, а может, и позже. И рост у него был только что средний, а лицо ребяческое, круглое, и борода не росла, хоть тресни.

А Василий вышел всем: и фигурой, и лицом, бледным и худым. Мотор у него заводился всегда и сразу, без связки гусей с охоты он не возвращался, сети ставил быстро и умело и не жаловался, что руки ломит, когда выбирал из сетей рыбу в ледяной воде по часу кряду. И девушки на него внимание обращали.

За Васильевой спиной Митьке было хорошо. Он мог всю работу делать вполсилы. Это получалось как-то само собой. И теперь, когда Ефим сломал руку, Василий работал за троих, работал с какой-то лихостью, без натуги. При этом он не только не презирал Митьку, но как будто даже каждая Митькина слабость или проступок приближали Василия к нему. Наверно, и дружили они потому, что были слишком разными.

Полтора года назад, когда умер отец Василия, мать его затосковала, места себе не находила и собралась поварихой в далекий северный порт: десяток домов и маленький аэродром — сюда свозили с рыбточек рыбу и переправляли на материк. За матерью уехал и Василий, а за Василием — Митька. Не то что Митьке очень хотелось этого, скорее нет, у него и сил на рыбацкую работу не было, но Митька лишними вопросами не задавался. Раз едет Василий — значит, и он. Что ему делать в Игарке без Василия?

Порт лежал в сорока километрах от точки. Зимой сюда добирались на собаках, летом — по реке. Василий часто ездил в порт к матери и за почтой, а в основном, чтобы посмотреть на красавицу почтальоншу с открытыми до локтя сметанными руками.

А почтальонша была замужняя, лет на десять старше Василия и, несмотря на то что беспрерывно болтала и смеялась с приходящими на почту мужчинами, превыше всего ставила свою незапятнанную репутацию. Поэтому Василий, постояв, повздыхав и побалагурив у ее стола, отправлялся к матери пить чай с вареньем. Из порта он привозил рыбакам почту, а вечером читал Митьке вслух неизменное письмо от Тамарки, семнадцатилетней игарской соседки, которую всерьез, конечно, не принимал, но аккуратно отвечал на каждое ее второе письмо. Митьку эти письма очень трогали, как и Тамаркина детская влюбленность, верность и глупость, тем более что сам он писем от девушек никогда не получал.

Накануне выдался удивительно яркий и теплый день. Побежали ручьи в снежных берегах, а тундра покрылась ярко-синими лужами и озерцами. Небо менялось поминутно. То солнечные лучи пробивали легчайшую рябь и дробно рассыпались, то накатывали облака, будто снежные горы, потом вдруг все снималось с места, мрачнело и плыло.

Далекие горы и река были многоцветны: от густо-синего до нежно-желтого. А цвета лежали такими странными напластованиями, что казалось — вдали, на том берегу, стоят леса, а по кромке тянется железная дорога, и что угодно представлялось в такие вот дни, чего нет и за много километров к югу. И вызывало это не тоску, а хорошую печаль по родным местам. Ведь недаром в очистившейся от снега, коричневой покатой тундре виделись дяде Леше вспаханные поля Орловщины.

Рыбаки ждали начала ледохода и уже два дня не ходили на сети. Середину реки все еще сковывал лед, но забереги стали очень широки, и по ним плыли оторвавшиеся льдины. Какая-нибудь шальная, если не увернешься, и помнет, и опрокинет.

В ожидании ледохода всегда очень тревожно. Вот-вот покатит ровный, неутихающий шум, попрет лед, выворачивая на берег глыбы по нескольку метров.

Проснувшись в то утро, Митька немного полежал, прислушиваясь, не началось ли. Стояла тишина. Сквозь сон он слышал, как Ефим с Василием говорили, что ночью была подвижка, и лед скоро тронется. Митька приоткрыл глаз, увидел пустую кровать Василия и вспомнил, что тот с утра собирался на охоту. Стрелки будильника показывали десять.

Митька почти никогда не просыпался сам, а мог он спать по двенадцать — четырнадцать часов в сутки. Он бы душу прозакладывал за этот утренний сон, детски сладостный, безмятежный и в то же время напоенный какими-то отзвуками греховности, которые он не мог, пробудившись, ясно и полно воссоздать.

Там, в полусне, будто бы ходили рядом женщины, их платья шелестели, как листья, и иногда ему даже удавалось приблизиться к ним, дотянуться, обнять за талию и уловить дыхание мягкого тела под одеждой, вздрагивающую спину, иногда он приникал к их груди своей круглой пылающей щекой и замирал. Когда же Митька просыпался и переводил взгляд с одного окошка на другое, его неотступно преследовала мысль, что ему изо дня в день показывают одну и ту же черно-белую ленту — река, небо, яры, тундра, домики и палатка. И все в нем восставало.

Он и кинофильмы любил, в основном, цветные, и скисал, если фильм не был цветным. А здесь, после полярной зимы, когда круглые сутки стояла темень, наступили белые дни и белые ночи.

А весна совсем не спешила порадовать красками. Хотя иногда блеснет день, или половина дня, или ночь — такая, как вчера.

Митька не знал, чего он хотел. Может быть, даже пальм, которых никогда не видел. . . Пальмы, яркие цветы и женщины в платьях с пестрым рисунком.

Он еще полежал, потянулся, пытаясь вернуть обрывки растаявшего сна, а когда понял, что дремота ушла окончательно, оделся и приоткрыл дверь.

На улице снова холодно и ветрено. Вчерашние краски слиняли. Митька сел на пороге и закурил. Отсыревшая беломорина совсем не тянулась и поминутно затухала. Он попробовал закурить вторую, глядя на грязную вспухшую реку и радуясь, что еще с недельку для него будет лафа. Потом в животе что-то потянуло и отпустило, и еще раз потянуло. И Митька тотчас вспомнил вчерашний Ефимов пирог с рыбой и скосил глаз на соседнюю крышу. Дымок над ней не шел. Печка не топилась. Он снова перевел, было, взгляд на реку, но тут что-то привлекло его внимание к Ефимову дому. Митька повернулся и увидел, как радист в домашних тапочках сломя голову бежит от дома к бане. «Что-то дядя Леша, какой спорый стал, — подумал Митька, сплюнул и прибавил свое любимое ругательство: — Ангидрид твою дивизию!»

Потом из бани выскочил Ефим с забинтованной рукой на перевязи и побежал к дому, а оттуда опять зачем-то в баню. Почти сразу же они появились, уже вдвоем, и поплелись обратно.

У Митьки выпала из рук папироса. Он поднялся и тоже пошел к дому, обессиленный тревогой и странной уверенностью — что-то произошло. Когда же открыл дверь, то почувствовал беду сразу, хотя, казалось, ничто не выдавало ее.

Дядя Леша сидел напротив окна, Ефим на кровати, и оба молчали.

— Что случилось? — спросил Митька и не узнал своего голоса.

Ему не ответили. Дядя Леша смотрел в окно, словно и не слышал. А Митька не мог найти в себе силы спросить еще раз.

Тогда Ефим сказал:

— Ружье заряжал Василий, патрон разорвало. Вот и все. — Потом, помолчав, добавил: — Поди, еще случай такой поищи, руку бы разнесло, живот, но чтобы так…

«Как же это?» — хотел было спросить Митька, но слова не получились, губы некрасиво шлепнули и обвисли.

— Капсюль в гильзу молотком забивал, капсюль! Ты бы не стал забивать молотком капсюль? А, ты вообще…

Он лег на кровать, лицом к стене, положив перед собой больную руку. Дядя Леша продолжал сидеть у окна, смотрел на вылезший из-под снега лысый грязный косогор и будто не видел его, потом сказал:

— Чего стал. Сходи к нему. В бане он.

Митька повернулся и вышел. У бани постоял. Потянул ручку двери и замер на пороге. Он все еще не верил. Он верил и не верил и про себя, как заклинание, повторял: «Неправда, неправда, не может быть, твою дивизию, не может быть…»

Василий лежал в сенях на лавке, сапогами к выходу. С порога не было видно его лица, и Митька прошел вглубь, оставив за собой настежь открытую дверь. Видно, патрон разорвался у Василия в руке, и головка гильзы попала в живот. Рука свисала со скамейки, как кровавый лоскут, но лицо было совершенно чисто, может быть слишком желто, но совсем как при жизни.

И Митька сморщился, щеки его запрыгали, и он заплакал, а так как плакал в жизни своей считанные разы и плакать приучен не был, получилось это так страшно, что он сам себя напугался. Дернулся, споткнулся об ящик с углем и сел на него. Потом он начал стонать, и стон его был жалок и похож на нытье.

Митька плакал над Василием, и над собой, и над матерью Василия — Акимовной, и над Тамаркой, и Ефимом, и дядей Лешей, и почтальоншей из порта.

Наконец он вышел и прикрыл за собой дверь. Добрел до дома, сел на табурет посреди комнаты. До сих пор у Василия все всегда получалось, и что же это, однажды не получилось, и такая расплата?

Ему казалось, что в бедной его голове, ломая перья, бьется какая-то большая птица вроде канюка, и вся она — одна его мысль: «А как же я? А как же я?» Потом он подумал, что рыбакам было бы, наверно, легче, если бы несчастье случилось с ним, а не с Василием, тем более теперь, когда у Ефима сломана рука и вот-вот пойдет работа. Его внезапно кольнуло что-то похожее на вину и потонуло в смятении.

Дядя Леша достал ему папиросу, Митька взял ее и долго крутил в пальцах, потом сказал:

— Я в порт поеду, за Акимовной.

— Сопляк, — зло отозвался Ефим с кровати. — Сейчас нельзя, лед может тронуться. — Он перебросил ноги через край кровати и сел, держа перед собой руку, как грудного младенца. — Леша радиограмму дал. Надо ждать врача и милицию. Раньше недели не будут, а может, и через две.

— Я поеду.

— Не поедешь. Второго трупа нам не хватало?

— Я поеду! — закричал Митька и завыл.

— Дерьмо собачье, — сказал Ефим.

— Мне нужно ехать, для себя нужно. А на тебя я плюю, понял? Моторку не дашь, пешком по тундре пойду и где-нибудь завалюсь в ручье, а уж в Оленьем-то завалюсь точно. Гад ты!

— Ладно, — неожиданно согласился Ефим. — Я бы сам поехал, если бы не рука. Мы уж тут с Лешей говорили. «Вихрь» не бери, опрокинет на такой волне.

Позже он вышел, помог Митьке завести мотор и принес брезентовый плащ для Акимовны.

— Папиросы дать? Курить, наверно, хочешь?

— Не хочу.

— Папиросы возьми.

port-31marta.ru-igarka

“Игарка”. Автор Кабанов Виктор Павлович (1924 – 2007 г.г.) СССР, 1971 год. Бумага, карандаш. 35,5 Х 45 см.

Он долго смотрел вслед удаляющейся лодке. Моторку кидало из стороны в сторону, и волны размеренно окатывали Митьку со спины. Мотор шумел, ветер выл, и в этом буйстве Митьке стало полегче. Он шел по берегу и слышал легкий звон, когда волна накатывала на подточенный по краям лед. Дальний берег был полог, а ближний выстраивался коричневыми рядами яров, покрытых сползающими снежниками.

Митька совсем не думал, что мотор может заглохнуть, не ощущал времени и не мог бы сказать, сколько проехал. Он даже не заметил, как проскочил Олений ручей, верный указатель половины пути от точки до порта, хотя сосредоточенно разглядывал уходящие берега. А берега пошли совсем другие, разрушенные, повисшие мягкими лоскутьями и ломтями дерновины. Они были похожи на доисторических ящеров всех мастей, поросших шерстью прошлогодней травы. Потом склоны стали более пологи, а потом совсем пологи и песчаны. Впереди показался порт.

Митька причалил, вылез на берег и, качаясь, побрел к домам.

На дверях столовой висела киноафиша «Акваланги на дне» (1965 год) и «Золотой теленок». Акимовны в столовой не оказалось, и Митька отправился к ней в дом.

Вошел, не стучась, и стал на пороге. Акимовна в длинной юбке и серо-желтой майке мыла пол. На сильной шее у нее болтался алюминиевый крестик, который мешал ей, поэтому она все время пыталась поймать тесемку ртом и остановить качание.

Акимовна не сразу заметила Митьку, а когда заметила, распрямилась и сказала:

— Один, что ли? Ну, погуляй пока, сейчас освобожусь.

Митька вышел и прислонился к стене в коридоре. Акимовна, не торопясь, продолжала сильными, размеренными движениями сгонять воду к дверям. Митька слышал энергичное бульканье в ведре и всхлипы тряпки. В горле у него перехватило.

— Что это тебя занесло? — подала голос Акимовна. После продолжительного молчания она снова спросила: — Я говорю, время для поездки не мог получше найти?

— Я за почтой, — ответил Митька.

— Все не по-людски, — услышал он из-за двери. — Ну и сходи покамест за почтой, раз за почтой.

Митька послушно пошел на почту. Почтальонша читала роман, разложив на столе голые до локтя сметанные руки.

— А что же Василий не приехал? — спросила она, увидев Митьку.

— Не может он.

— Ну, а что у вас слышно? — она нагнулась, чтобы открыть ящик стола и посмотреть почту.

— Да ничего, так, — сказал Митька.

Он видел сзади ее шею с ложбинкой посередине, а за оттопырившимся воротником — теплую покатость спины. Рука его потянулась и дотронулась до шелковой ложбинки у самого затылка. Почтальонша резко подняла голову и встала.

— Ты что же это? — спросила она грозно.

— Я? Ничего… Я ничего не хотел…

— Бери и выкатывайся!

Не смея взглянуть на нее, он взял письмо и вышел.

А почтальонша смеялась. Сначала тихо, потом громче, до изнеможения. И так это развеселило ее, так позабавило, что она посмеивалась даже вечером, дома, и настроение у нее было отличное.

А Митька пришел к Акимовне и встал в дверях, не раздеваясь, с письмом в руках. Акимовна уже успела одеться в байковую лыжную куртку. Пол был вымыт. На столе стояли кружки, а на плитке закипал чай.

— Кому письмо?

Митька посмотрел.

— Василию. От Тамарки.

Он опустил письмо за ворот рубашки, оно скользнуло по груди, успокоилось на животе, возле ремня, и там пригрелось.

— Ну, как вы там? — спросила Акимовна.

— Ничего, так.

Акимовна налила чай и стала резать хлеб. Потом она полезла в буфет за вареньем и уронила жестяную коробочку, из которой высыпались булавки, кнопки, пуговицы. Тогда они вдвоем стали ползать по полу и собирать их. Кровь у Митьки прилила к голове, ему стало жарко и нехорошо.

— Ну, садись, Митька, — наконец сказала Акимовна. — И тулуп сними, не в распивочную пришел. Смотреть противно.

Митька опустился на стул, потом встал и выдавил из себя:

— Акимовна, я зачем приехал-то… Васька убился…

И вышел. И не видел уже, как Акимовна села, будто переломилась сразу в двух местах, под грудью и под животом.

Он шел по песчаной территории порта, обдуваемой со всех сторон ветром, выметенной и высушенной, обесснеженной и неуютной. Потом сел в лодку и стал ждать. Минут через двадцать увидел, как по берегу движется грузное тело Акимовны в длиннополом пальто и коричневом платке, вылез на берег, подождал, пока она забралась, и оттолкнул лодку. Передал ей плащ.

Обратно шли по течению. И вначале Митьку одолевали страхи, что заглохнет мотор или лодка наскочит на берег, тем более что упал туман. Потом его сморило окончательно, и он уже ни о чем не думал. Акимовна, молча, не шевелясь, сидела на носу лодки. Иногда в шуме мотора, ветра, волн ему слышался плач или стон какой-то. Лицо Акимовны в тумане висело широким белым блином, то надвигающимся, то удаляющимся от него. И каждый раз, как оно приближалось, Митька старался вглядеться в него, понимал, что ошибается — не плачет Акимовна, не стонет, и снова сомневался.

Ефим и дядя Леша вышли на звук мотора и увели Акимовну в дом. А Митька остался на берегу один. Детская бессильная обида окатила его. Он постоял, словно бы ожидая, что из домика выйдут и заберут его. Потом пошел к себе и лег на кровать. Скоро появился Ефим и сказал:

— Акимовна тут ляжет, а ты иди в палатку.

Митька забрал свою постель и пошел в палатку, где казалось холоднее, чем на улице. В палатке были две кровати, стол и печурка. Митька стоял посреди палатки. Он был ко всему глух. Но даже сквозь эту глухоту пробивались горчайшее одиночество и затерянность его в этом мире, в этой дикой нескончаемой тундре, оторванность от тех троих, что сидели сейчас в домике, и от того, лежащего в бане на лавке. Конечно, он мог бы пойти в дом, но не пошел, а взял перочинный нож и привычными движениями настрогал лучин, положил в печку и попробовал поджечь. Лучинки загорались и затухали. Тогда он плеснул в печку солярки и поджег, потом заложил уголь. Палатка сразу нагрелась. Он начал раздеваться, машинально прислушиваясь, не пошел ли лед. Из-под рубашки выпало письмо. Митька поднял его и надорвал конверт.

Тамарка, как всегда, писала глупо, но гладко. Сначала приветы от знакомых и ему привет, Мите.

«А теперь я хочу сказать, — писала Тамарка, — о Наде Никоновой, про которую ты спрашиваешь в последнем письме. Надя вышла замуж за Сеньку Гусакова в январе месяце, двенадцатого числа. На свадьбе я, конечно, не гуляла. Может быть, мне и не стоит лезть со своими советами, только мне кажется по собственному опыту, что ее нужно просто забыть. Может, тебе это

и больно, но лучше сделать это сейчас, потом будет еще тяжелее.

А время все сотрет, все неприятности, все удары, время — лучший излечитель. Я недавно прочла книгу «Тропою грома». О! Какая там любовь! Но хороша она, когда взаимна. Мне очень понравилось там выражение: «Почему люди только в одном невольны — в своей любви?» Но я думаю, что можно все свои чувства

побороть и потушить. Ужасно будет неприятно, но это только сначала. В жизни ведь немало делаешь ошибок. На то она и жизнь. . .» А дальше опять шли приветы.

Митька сел на кровать и стал писать Тамарке письмо.

«Тамара», — написал он и перечеркнул, очень сухо получилось.

«Дорогая Тамара!» Впрочем, какая же она ему дорогая, а уж он ей, во всяком случае, совсем не дорогой. «Тамарочка!» — написал он, но она не Тамарочка и не Тамара даже, она Тамарка Березина. «Уважаемая Тамарка! — снова начал он. — Пишет тебе Дмитрий Афанасьев. Василию больше не пиши. Он умер».

Тут Митька понял, что все равно ему не написать, как надо, и сунул оба письма, Тамаркино и свое, неоконченное, в печку. Через некоторое время по тенту над палаткой закрапал дождь.

«Уеду, — решил Митька. — К осени уеду домой. Куплю аккордеон. Женюсь. Обязательно уеду. Здесь не выдержу».

Проснулся Митька от лая собак и какого-то шума и в первую минуту не вспомнил вчерашнего, пока не окликнул Ефим:

— Вставай, Митька, вертолет пришел с Диксона. Иди, попрощайся с Василием.

Митька выполз. День солнечный и яркий, лед стоит. Невдалеке от домов, у красного пузатого вертолета, разговаривают дядя Леша и трое чужих. У доктора из-под пальто торчит кромка белого халата, он в очках и шляпе с полями, совсем не по сезону.

Митька идет в баню и видит закрытый гроб на лавке. Акимовна в своем долгополом пальто стоит, как каменная, положив руку на крышку, не плачет. Она кажется большой и высокой, выше и плотнее Ефима и дяди Леши. И Митька застывает рядом, впервые осознав себя как отдельного от Василия человека,  который движется, говорит и делает что-то без подсказки. И от этого сознания у Митьки холодеет тело.

Входит Ефим, за ним дядя Леша и те трое.

— Ну что? — спрашивает Ефим. — Трогаться пора. Гроб открыть?

Акимовна мотнула головой.

— Не надо, — говорит и Митька и садится на корточки, спиной к стене, потому что дрожат ноги.

Гроб поднимают и несут. Когда Митька выходит из бани, подсаживают Акимовну, и она, совсем было, скрывшись в вертолете, опять появляется в дверном проеме и рукой зовет Митьку.

— Ты меня не забывай, приезжай ко мне.

— Приеду, — говорит Митька.

Акимовна нагнулась к нему, чуть не вывалившись, и поцеловала. Из-за ее руки Митька смотрел на деревянную боковину гроба.

Заработал винт, пахнуло ветром, и оставшиеся на рыбточке побежали от вертолета, от поднятого им урагана из сухих трав и пыли. И вот уже вертолет стал размером с муху.

- Идем, Митька, — позвал Ефим. — Вдвоем теперь рыбачить до лета.

И Митька, почуяв ласку, которая была не в лице, не в голосе, а где-то глубже, потянулся вслед за Ефимом. Он ощутил к нему внезапную горячую симпатию и робкое зарождающееся чувство дружбы — не такой, как с Василием, от которого только что отделился, а настоящей, взрослой. Он шел в дом, шатаясь от странной слабости и чувства ответственности за себя — перед собой же, перед Ефимом и дядей Лешей. И перед памятью о Василии.

Альманах  “Молодой Ленинград” весь номер в PDF:

При копировании материала с данного сайта присутствие ссылки обязательно!

Top.Mail.Ru