Администратор
Выбрать язык
Анонс статей
Этот день в истории

Нет событий

Оперативная связь

Архивы автора

postheadericon ОРДЕР № 4039

Время чтения статьи, примерно 1 мин.

ИСПОЛКОМ НОРИЛЬСКОГО ГОРОДСКОГО СОВЕТА ДЕПУТАТОВ ТРУДЯЩИХСЯ

гор. Норильск 10.06.1975

ОРДЕР № 4039

Выдан гр. Пастуховой Н.Г. ЦАТК контролер (неразборчиво) (скорее всего – линейный) с семьей состоящей из 2 человек на право занятие комнаты №№: 1. м2: 11,42. В квартире № 633, дома № 31 по адресу Лауреатов

Состав семьи 2. Сын Сергей Викторович

Ордер выдан на основании решения горисполкома 06.06.1975 № 174/1

Настоящий ордер является единственным документом, дающим право на занятие указанной жилой площади.

Передача ордера другому лицу запрещается.

Начальник конторы по учету распределению жилфонда …. подпись

Инспектор …. подпись

postheadericon Электрический богатырь. Газета Пионерская ПРАВДА № 86 (498) от 02.07.1930 год

Время чтения статьи, примерно 3 мин.

Ангара

Здесь будет водохранилище Братской ГЭС 1962

Здесь будет водохранилище Братской ГЭС

Ангара! Сегодня это слово знают очень немногие. Завтра это слово будет знать весь мир. Что такое Ангара? Река. Сибирская река. Вытекает из Байкальского озера. В Ангару впадают реки Иркут, и Той, и Ока и разные другие.

На этой реке Ангаре в третью пятилетку будет построена гидростанция. Таких гидростанций нет в мире. Ангара будет давать стране 20 миллиардов киловатт часов электрической энергии. Сравните: полная мощность Днепростроя 1,4 миллиарда киловатт-часов. Мощность всех электрических станций Франции — 13,8 миллиарда киловатт-час. Мощность всех электрических станций Германии — 33, 5 миллиарда киловатт-час.

Ангарское электричество будет самым дешевым электричеством в мире. Киловатт-час ангарского электричества будет стоить только 0,3 коп.

Пороги

 В истоке Ангары на расстоянии 2 тысяч километров вода постепенно падает. На ее пути никаких преград. Пропадает сила. Генеральный план заставит эту силу производить энергию, кормить электричеством народное хозяйство страны.

28 Днепростроев

 Полная мощность ангарского бассейна — 40 миллиардов киловатт- часов. В 28 раз больше Днепростроя! Такое количество энергии нынешняя Сибирь — фабрики ее, заводы, шахты, дома, — поглотить никак не может. Вся наша промышленность поглощает сейчас 6 с лишним миллиардов киловатт-часов энергии. Вот почему, когда говорят о строительстве ангарских гидростанций, обязательно подразумевают строительство новых фабрик, заводов, шахт. А сейчас в районе Ангары вообще нет поселений. Это — заброшенный, неисследованный край, край вечной мерзлоты. Зачем же строить станцию, такую великую и дорогую? Весь Ангарстрой будет стоить 13 миллиардов рублей.

У Ангары

Вблизи Ангары есть уголь. На левом берегу Ангары лежит Черемховский каменноугольный бассейн. 52 миллиарда тонн угля. Хороший, дешевый уголь. Вблизи Ангары есть железная руда. Трудно сейчас сказать, сколько руды есть в этом сказочном крае. Много будет еще сделано разведок, пока мы установим, узнаем, учтем все богатства Ангарского района. Но уже сейчас известно, что железная руда есть на реке Аноте (месторождение Сосновый Баец), руда есть на реке Селенге (месторождение Кубинское) и др. Есть руда на реке Енисее, открыт железный кряж в Нерчинском районе.

Есть вблизи Ангары запасы прекрасных высокосортных металлов — вольфрамовые и молибденовые месторождения. Есть в Прибайкалье залежи марганца, кварца, хрома, никеля. Значит, можно строить вблизи от Ангары железные рудники, металлургические заводы, машиностроительные, цинковые, химические заводы. На Ангаре есть лес. Район покрыт лесом на 70 процентов. Есть пихта, сосна, лиственница, ель. Значит, можно строить в районе Ангары лесопильные заводы, бумажные фабрики, фабрики искусственного шелка.

Так и будет

Одновременно с плотинами Ангары будут вырастать огромные предприятия. Сибирь станет индустриальным краем. Но и вся эти мощная промышленность не сумеет выпить все электрические соки Ангары. Ученые нашей страны думают сейчас над вопросом, как передать энергию Ангары, затерянной в далекой Сибири, через тысячи километров в Ленинград и другие индустриальные центры Союза.

Открытка. Строительство ГЭС. Ангара. 1959 г. Художник С.А. Куприянов.

Открытка. Строительство ГЭС. Ангара. 1959 г. Художник С.А. Куприянов.

В 3-ю пятилетку

Ангарстроя нет в пятилетке. Только в третью пятилетку мы начнем растить этого богатыря. Много трудностей на пути. Много разведок должны сделать ученые. Исследовательская работа будет продолжаться не меньше 3-х лет. А проекты и чертежи придется составлять целых пять лет.

Чтобы зажечь на дикой Ангаре электрические огни, пролетариату нашей страны придется затратить много сил. Героические усилия зажгут огни Ангарстроя. В Ангаре, как в зеркале, отражается генеральная линия нашего строительства. От Волховстроя — к Днепрострою. От Днепростроя — к Ангарстрою, — к гидростанции, которая не будет иметь ни одного соперника на земном шаре. Ангара понятнее всего говорит, что значит «догнать и перегнать капиталистические страны». Ангара показывает, что значит «советская власть плюс электрификация есть коммунизм». Мы вооружаем страну техникой, электричеством. Мы построим коммунизм. 2 июля из Иркутска вылетит известный летчик Чухновский и заснимет Ангарский район.

postheadericon Великан с реки Хантайки. Бороздин Виктор Петрович, 1971 год. Книга для детей про Усть-Хантайскую ГЭС

Время чтения статьи, примерно 17 мин.

velikan-oblozkaШЁЛ ВЕЛИКАН

Шёл по тундре Великан. Шёл, не выбирая пути, куда глаза глядят — в тундре нет ни дорог, ни тропок; иди куда хочешь.

Великан то поднимался на холмы, то спускался в низины… И гнулась под его ногами тундра. Хлюпала, чавкала тундра, пыталась ухватить Великана за унты. А он шагал себе и шагал. Унты на нём крепкие, непромокаемые, из оленьей шкуры — в них везде пройдёшь.

Только прошёл Великан, а там, где следы его остались, озёрца образовались. Набежала в них талая вода — и вот уже голубое небо и лёгкие облачка в них отражаются.

Незабудки, что росли с краю вмятины, заглянули в озерцо.

Жёлтый полярный мак тоже наклонился, чтобы полюбоваться собой. Но опоздал…

Тундра вздохнула, выпрямилась, и талая вода, что была в озёрцах, убежала.

А Великан уже шагал через заросли берёзок. И то ли он был так высок, то ли берёзки были уж очень малы: верхушки их не доходили Великану и до колен. Берёзки гнулись под его ногами, вминались в мягкий мох. Но стволы их упруги, ветви гибки. Едва освободившись из-под ног Великана, они приподнимались, встряхивались на ветерке и снова шелестели зелёными листочками.

qrcode_31marta.ru

QR-код этой страницы для чтения на телефоне

Налетели комары. Великан пробовал прогнать их, но ничего не получилось. Тогда он вырвал сразу пять или шесть берёзок, сколько уместилось в его Великаньей руке, и замахал ими. И комары отстали.

Из глаз Великана вдруг выкатились две слезинки. Одну незаметно смахнул ветер, а другая медленно расползлась по щеке. Великан плакал. Великан плакал от обиды. Его отец, самый добрый, самый ловкий охотник из всех охотников, самый лучший оленевод из всех оленеводов, ушёл из дома и не разбудил его.

А обещал взять с собой!

Отец собирался плыть вверх по Хантайке, вон к тем синим горам. Великану так хотелось с ним! Но отец уплыл один.

И Великан шагал по тундре. И никто не видел, как плакал Великан. А бы Великану всего лишь семь лет. И прозвал его Великаном дядя Саня. В шутку, конечно. Все другие зовут его Назаркой.

Поднявшись на холм, Назарка-Великан остановился. Потоптался на месте, с удивлением осмотрелся.

— Ой, куда я зашёл! Посёлок-то во-о-н, только крыши виднеются. А Хантайка совсем рядом. Пойду сяду на берегу и буду сидеть хоть всё пето! И когда с вернётся, пусть увидит, как я его ждал!

1МАМОНТОВ КЛЫК

У самого берега там, где выступал плоский камень, плеснула рыбина.

— Ух ты, сиг! —обрадовался Великан и стал быстро спускаться. Но вдруг поскользнулся и, если бы не ледышка, что попалась под руку, полетел бы в воду.

Ледышка была тёплая. Великан смахнул с нее кусочки сухой травы.

Нет, это не лёд. А что же! Камень! Но почему такой длинный и острый!

 «Откопаю», – решил Великан. Он достал нож, ещё дедушкин (Великан с ним никогда не расставался) и стал ковырять землю вокруг камня.        

Сначала работа шла быстро. Мох, траву, оттаявшую глину нож резал легко. Комья так и летели. Но потом копать стало труднее глина пошла промёрзшая вперемешку со льдом.,.       

Ведь за всё лето тундра вглубь оттаивает всего на две-три ладони, а дальше идёт вечная мерзлота. Великан попробовал раскачать его, но где там! Да и камень ли это!

Великан вырыл уже глубокую яму, а конца камня все не видно.

А что если это мамонтов клык?

Сердце Великана застучало часто-часто, а острие ножа стало еще упрямее ковырять мерзлоту. Великан так увлёкся работой, что не заметил, как из-за излучины реки выплыл катер.

Великан обернулся, лишь когда услышал звук мотора    

Катер приближался. Перед носом катера бурлила, дыбилась вода и пенной волной бежала наискосок к берегу.

И вдруг на палубе Великан увидел отца:

«Значит, он ещё не уехал?» Великан замахал рукой, закричал.

- Эге-е-е! Возьмите, меня-а-а!

Но на катере то ли не слышали, то ли не хотели подходить к берегу. Великан закричал ещё громче:

- Эге-ге-е-ей! Идите, сюда-а-а! Я мамонтов клы-ы-к наше-о-о-л. Люди на палубе обернулись и тоже стали махать. А отец закричал.

- Мы скоро придё-о-м! Беги домо-о-й, там гости-и!

- Нет, вы идите-е!

- Дома гости-и-и!

Катер пошёл дальше.

Великан вытер нож о мох и спрятал за пазуху: «Какие гости?…»

2ГОСТЬЯ

Дома никаких гостей не было и вообще никого не было. Только какая-то чужая девочка сидела со скучным лицом на бревне и смотрела на реку.

Великан заглянул за угол — там тоже никого, только олешки. Пробежал по улице. Может, пошли к соседям!..

У Ямкиных дедушка развешивал на столбах сети. У Лырминых старшие возились с оленьей упряжью, а малыши играли с собаками.

Тогда Великан вернулся к девочке.

— А где гости?

— Это я, — сказала девочка.

— Ты?

— Я.

— Гости?..

Великан даже присел на бревно. Потом, перекинув ногу, уселся верхом. Они смотрели друг на друга и молчали.

— А ты — Великан, да? —вдруг спросила девочка.

— Великан. А кто тебе сказал?

— А мой палка. Он про тебя всё знает. Он прошлым петом тут жил. Его зовут Александр Иванович.

— Дядя Саня! — Великан подскочил. — Дядя Саня приехал!

— Он на катере уплыл, вон туда.

— С моим отцом?

— Ну-да.

— А ты — Майка?

— Майка.

Великану всё ещё не верилось: и что приехал дядя Саня, с которым он так по­дружился в прошлом году, и что Майка — его дочка…

—  А эти деревья здесь растут? — спросила Майка и отколупнула кусочек коры.

— Эти не, — Великан похлопал по бревну, — Эти по реке идут. Их на лодке цепляют багром и — сюда.

— Значит, у вас не растут такие?..

— Ну я же сказал.

— У-у-у… — протянула Майка.

— Чудачка! Как таким большим тут расти, если в тундре мерзлотка…

— Что-что!

— Ну, лёд! Вот если копнуть немножко, сама увидишь. Ты не смотри, что тут полно цветов.

— У-у-у — снова протянула Майка, — скучно у вас тут…

— У нас скучно?! —Великан вспрыгнул на бревно. — Эх ты! Да у нас и без этих деревьев столько всего! А скучно, так уезжай.

Великан очень рассердился. Он отошёл от Майки и уселся на самом краешке бревна, спиной к ней.

Майка отодвинулась на другой конец и снова стала смотреть на реку.

 

4ДЯДЯ САНЯ-ВОДОМЕР

Великан тоже посмотрел на реку и вспомнил дядю Саню. Его все звали деда Саня-водомер.

Почему «водомер»! А работа у него такая. Он воду меряет.

А знаете ли вы, сколько в реке воды? Вы, конечно, скажете: в большой много, в маленькой — мало, а сколько точно — нипочём не скажете. Да ещё посме­ётесь: мол, вёдер не хватит, чтобы всю воду из реки вычерпать.

А вот дядя Саня без всяких вёдер измеряет. Он даже измерил воду в такой громадной реке как Енисей. А потом приехал сюда на холодную заполярную речку Хантайку.

Тогда Великан с отцом жили в оленьем стойбище, у самых Хантайских гор. Их чум стоял возле реки. Вот там дядя Саня и начал мерить воду.

Он натянул поперёк реки стальной трос. А немного подальше ещё один. И стал пускать игрушечные кораблики — белые чурбачки с красными флажками. Кораблики весело бежали по реке, красные флажки трепыхались на ветру.

Великан сначала смотрел с берега, а потом попросил:

— Можно я с вами буду играть, пускать кораблики?

— Можно, — сказал дядя Саня. — Править умеешь? Садись в лодку. Будешь помогать.

Они подгребали к первому тросу. Великан опускал в воду кораблик и по команде «Вира!» разжимал пальцы. И кораблик сразу бежал вниз по реке. А часы у дяди Сани — тик-так, тик-так, — секунды отсчитывали. Доплывал кораблик до второго троса — стоп, часики! Дядя Саня смотрел на них и, что они показывали, записывал в своём блокноте.

Они пускали кораблики и подальше от берега, и на середине реки, и у другого берега. Вода в реке течёт по-разному: где тихо, где быстро. А на середине бы­стрее всего. На середине кораблики так мчались, что часы не успевали отстукать и несколько секунд, а уже — стоп, трос!

Дядя Саня всё-всё записывал. Он сказал, что по этим записям он подсчитает, сколько протекает воды в Хантайке за минуту, за час и даже за целый год.

— Ну, Великан, — говорил он, — скоро ты свою Хантайку не узнаешь. Всё здесь переменится: и эти горы, и тундра, и берега, и сама Хантайка, Всё станет другим. Здесь даже ночью будет светло как днём.

Великану не верилось: как это можно изменить горы, каменные берега, Хантай­ку — вон она какая быстрая!

Потом по Хантайке стали плыть разные буксиры, баржи… Они везли желез­ные трубы, диковинные машины, каких Великан никогда ещё не видел. И всё туда, где они с дядей Саней воду мерили.

И вот дядя Саня снова приехал. И дочку Майку с собою привёз.

 

5А У НАС… А У ВАС…

Большая чёрная собака подошла к Майке. Майка даже ойкнула.

— Ты не бойся. — сказал Великан, — это Лапа, она не тронет.

Лапа и в самом деле вела себя мирно. Она ткнулась носом в Майкину ладонь, потёрлась о колено и улеглась.

— У вас все собаки какие-то ти-и-хие, — сказала Майка. — Мы приехали, а они молчат. А у нас чуть подойдёшь — они как залают!

— А чего нашим лаять? — сказал Великан. — Они же ездовые. Их как запрягут в нарты, да сразу трёх, а то пять. Эге-ге-е-ей! Они как понесут! Только держись! Хочешь, покатаю? — вдруг предложил он.

Майка молчала.

— А то на олешках, хочешь?

— Так нарты — это же всё равно, что сани. Как же на них летом?

— А у нас и летом на нартах ездят.

— Летом на санках никто не ездит! — решительно сказала Майка.

— A y нас ездят. Вон, — Великан показал на большие груженые нарты — в стойбище поедут.

Майка пожала плечами.

— А у нас во дворе у Борьки — кенарь, — неожиданно сказала она, — он, как утро, сразу как засвистит!..

— А у меня олешек есть, маленький. Хочешь, покажу!

Майка кивнула.

За домом, на траве, лежали два олешка. Ветвистые, одетые в мягкую шкурку рога их красовались над головами. Третий олешек стоял рядом и дремал. А малыш положил свою безрогую голову на шею большому олешку и сладко причмокивал.

Майка погладила его. Олешек вздрогнул и попятился. Потом посмотрел на Мамку большими, очень ласковыми глазами и, всё ещё причмокивая, потянулся к её руке.

— Смотри-ка. а у него рожки, — удивилась Майка, — маленькие!

— Растут, — подтвердил Великан. — скоро такие же, как у этих, будут.

— А где твоя мама? —спросила Майка Великана.

— Ушла добывать рыбу. Скоро придёт.

— Ловить?

— Ага. добывать. На лодке ушла.

Они помолчали.

— А у нас в тундре, — сказал Великан, — даже иногда мамонтовы клыки нахо­дят. И я нашёл, — Великану давно хотелось рассказать о своей находке.

— Настоящий? — удивилась Майка.

— Ага, настоящий. Только кончик торчит. А может, там, в мерзлотке, даже и целый мамонт сидит, замороженный.

— Я в тундре ещё никогда не была, — сказала Майка.

— Так пойдём. Только унты надень, а то в своих туфлях сразу промокнешь. Идём, я тебе дам, у меня ещё есть.

Унты Великана Майке были великоваты, но она потуже завязала под колен­ками, и они не стали спадать.

— Чудно, — сказала Майка, — у нас летом босиком ходят, а у вас в меховых сапогах…

— Зато теперь иди куда хочешь.

 

6ЕСЛИ МАМОНТ ПРОСНЕТСЯ

Мох под ногами пружинил, и бежать было легко и приятно.

«Как на ковре», — подумала Майка. Ей вспомнился ковёр во Дворце Съездов, в Москве, где она один раз была с мамой на концерте. Там ковёр был толстый и очень мягкий. На нём совсем не слышно было маминых каблучков, и казалось, что все ходят на цыпочках.

Этот так и окутывал ноги мягким мхом, переплетённым стебельками. И весь в цветах — голубые, жёлтые, розовые… Какой ни сорви, все красивые. И Майка нарвала целую охапку — больше некуда.

Они снова побежали. Майка прижала цветы к груди, но они всё же падали один за другим. Скоро только два огненных жарка да бутон полярной розы оста­лись в её зажатом кулаке.

Вдруг она остановилась.

— Ой, снег!

Большой серой заплатой в лощине лежал ещё не растаявший снег. Майка за­черпнула горсть.

— Настоящий снег!! Летом!!

Они прошли ещё совсем немножко.

— Вот тут, — сказал Великан.

— Что?

Вот тут давно-давно, когда не было на свете моего дедушки, и дедушки моего дедушки, и даже дедушки того дедушки, жил мамонт…

— Тот самый, твой?

Мой. Он был шибко большой и косматый. А хобот…

— Я видела слона в зоопарке, — сказала Майка.

— Ну, мамонт больше! Каждый клык его тяжелее целого олешка. И вот однажды он подошёл к реке напиться…

— А потом с ним что-то случилось, да! И он так и остался тут!

— Ага! А клык торчит, наверно, у того камня. Нет. наверно, у того. Нашёл! Вон, видишь?

— Нет,— сказала Майка.

— Ну вон торчит серый. Теперь видишь!

Держась за Великана. Майка спустилась вниз.

— А что, если мамонт спит! — вдруг сказала она. — Как сейчас проснётся, как вылезет!..

— А ты не бойся, — сказал Великан, — у меня же во! — И он достал свой зна­менитый нож. — Да он нас не тронет, он, наверно, добрый.

— Ага, — сказала Майка, — слоны тоже добрые.

— Если он вылезет, — сказал Великан, — он встряхнётся, потом подставит свой хобот, и мы заберемся к нему на спину и поедем…

— На тот большой холм? — обрадовалась Майка.

— И даже ещё дальше, во-о-н к тем горам.

Мамонт не проснулся и не вылез из мерзлотки. К холму они отправились пешком. Опять бежали по пушистому мху. Прыгали с кочки на кочку. Подъём ста­новился круче. Мокрые унты скользили. Чтобы не съехать, Майка цеплялась за траву. Когда поднялись на самую вершину холма, Майка замерла:

— Ой, как ту-у-т!..

— Что? — спросил Великан.

— Как далеко видно!

Кругом до самого горизонта зеленела холмистая тундра. То тут, то там сквозь зелень просвечивала талая вода. Снег растаял, а вода так никуда и не ушла, и светилась, играла солнечными зайчиками.

Чтобы поскорее увидеть, что скрывается за другими холмами, шлёпали прямо по трясине, по воде. А там были всё новые и новые озёра — голубые весёлые. Майка устала, но старалась не отставать.

Выбравшись на сухое место, Великан вдруг сам сказал:

— Передохнём.

Они присели на мягкий мох.

— А завтра мы с папкой поедем на стройку, — сказала Майка.

— Это на какую стройку? — спросил Великан.

— Ну, на электростанцию. Раз папка сказал, значит, поедем. Мой папка никогда не обманывает.

— И мой никогда не обманывает, — сказал Великан. — Он сказал, мы поедем туда, где было стойбище и где мы с дядей Саней воду мерили. А ты с нами поедешь?

— Не-е-т, я поеду на стройку, там интереснее.

— Нет, там интереснее, — сказал Великан, — Там теперь будет такое!.. Такое!  — Вот поедем, тогда увидишь!

Они немножко помолчали. Великан посмотрел на Майку, а она, как сидела, положив голову на колени, так и уснула.

«Вот как устала!» — подумал Великан.

Он хотел было разбудить Майку, но посмотрел на солнце, которое перебралось на другую сторону неба, подумал, что там, где живёт Майка, может, солнце уже зашло, и не стал будить.

«Где-то там у них уже ночь, — думал Великан, — потом будет день, и опять ночь. А в мае — всё лето день».

 

7НА ОЛЕШКАХ

Тихий звон долетел до Великана. Ом прислушался: где-то позвякивало. Великан вскочил и увидел вдали двух оленей, запряжённых в нарты.

— Майка, вставай, к нам едут! Да вставай же, едут!

— Кто?

Майка спросонок ничего не могла понять.

— Это, верно, старый Лема из стойбища едет.

Они побежали навстречу. Бежать вниз — не то, что взбираться кверху — ноги сами несут. Только тормози, чтобы не кувыркнуться через голову.

Олени остановились в низине. На нартах сидел старичок, одетый во всё меховое. В руке трубочка, на коленях длинная палка — хорей.

— Здравствуйте, дедушка Лема! — крикнул Великан. — Вы домой едете!

— Домой, — дедушка повертел трубочку. — Вот трубочку достал, табак достал, а огонь весь вышел.

— А у меня, дедушка, есть огонь, — сказал Великан.

Он сунул руку за пазуху. Достал кожаный мешочек, в котором носил спички, чтобы не отсырели, и протянул деду.

Дедушка улыбнулся, и морщинки на его лице сбежались к уголкам глаз, рас­курил трубочку и посмотрел на Майку.

— Это Майка, — сказал Великан, — дяди Сани-водомера.

Дедушка снова улыбнулся.

— A-а, дядя Саня-водомер — хороший человек, совсем хороший. Садись, довезу, — сказал он Майке.

— Садись, — сказал Великан, — домой поедем.

Он без приглашения уже устроился на самом конце нарт. Когда и Майка усе­лась, дедушка помахал длинным хореем, поцокал, и олешки быстро побежали, из-под ног только брызги полетели. Брызги полетели и из-под нарт. Зашипела, запи­щала вмятая полозьями трава. Нарты скользили плавно, ехать на них было очень приятно.

— Ну что? — сказал Великан. — А ты говорила — только зимой!

Майка не ответила. Она больше не спорила. Здесь, в тундре, всё по-другому. Ехать на олешках — не пешком идти. Олешки мигом домчали их до дома. А там их уже ждали Лапа, Великанья мама, Великаний папа и дядя Саня.

— Дядя Саня, здравствуйте! — закричал Великан и бросился к нему.

— Здравствуй, Великан, здравствуй!

А Лапа смотрела на них, поворачивая голову то к одному, то к другому.

— А мы уже в тундре были, — сказала Майка, — мамонтов клык видели.

— Завтра, — сказал отец Великана, — мы все поедем по Хантайке, туда, вверх.

— Ура-а! — закричал Великан. — Ну, что я говорил?

— Пап, а ты же говорил, что мы на стройку поедем? — сказала Майка.

— А мы и поедем на строительство гидроэлектростанции. Вот там-то мы с Великаном и мерили воду.

— Ура-а-а!!! — закричали теперь вместе Великан и Майка.

 

8ВВЕРХ ПО ХАНТАЙKE

На другой день, когда Майка и Великан проснулись, было уже завтра.

Катер почему-то долго не приходил. Великан и Майка уже несколько раз бе­гали к реке. Прошёл буксир, толкая впереди себя баржу с лесом, протрещала моторка… А катера всё не было.

Ом пришёл неожиданно. Спустил на берег жиденькие сходни, и едва они все поднялись по ним, как сходим сразу убрали и катер снова затарахтел.

Поплыли мимо обрывистые берега, начинённые каменными глыбами. Места­ми большие камни вылезали из воды. Хантайка пенилась, гнулась, перекатываясь через них, и бежала навстречу катеру быстро-быстро.

Великан и Майка перебегали то на одну, то на другую палубу. Везде было ин­тересно. Один раз увидели оленье стойбище. Оленей тут было столько, что и не сосчитать!

На катере запели. Великан и Майка перебрались через наваленные в проходе чемоданы, рюкзаки и тюки, сели на широкую лавку и стали слушать. Девушки были голосистые, а на воде песни особенно хорошо звенели. Их было спето много, а ка­тер всё шёл и шёл. Вдруг раздался долгий гудок. Впереди показались дома, палатки и высоченный подъёмный кран. Кто-то крикнул: «Приехали!» Катер причалил к до­щатой пристани, и все сошли на берег.

Великан огляделся. Та же Хантайка, и не та. Те же крутые берега, и не те. Этой пристани раньше здесь не было. И домов… Не было и этого подъёмного крана, ко­торый хватает своей сильнющей лапой с баржи целую связку огромных труб и переносит на берег так легко, словно это тростинки. А на барже…

— Эй, Майка, смотри-ка, медвежонок!

На носу баржи и в самом деле сидел на цепи бурый мишка. Он тоже дивился на этот большущий кран. Всякий раз, когда кран поднимал порцию груза, мишка вставал на задние лапы и задирал кверху голову. Он словно хотел понять, как это у крана всё так ловко получается.

В другой раз Великан и Майка обязательно побывали бы у этого мишки в гос­тях. Но сейчас им было некогда. Дядя Саня сказал, что надо спешить, потому что скоро начнётся перекрытие Хантайки. А такое не часто увидишь!

 

Книга детская. Великан с реки Хантайки2+ПОКОРИСЬ, ХАНТАЙКА!

Так много людей сразу Великан ещё никогда не видел: «Ой, как тут шумно! На­верное, всю тундру разбудили!» Люди собирались толпами, о чём-то говорили. Все чего-то ждали… И столько грузовиков! Весь берег запрудили, всю дорогу. А немного в стороне, в лощине, копошилось целое стадо землеройных машин.

Из громкоговорителей неслась музыка. На длинных шестах развевались флаги. Было шумно и весело, как на празднике.

— А где же плотина? — спросила Майка.

— А под нами, мы на ней стоим.

— Вот эта?

Майка потопала по деревянному настилу.

Они подошли к краю плотины и заглянули вниз.

— Ух, и высоко!

Плотина отгораживала лишь часть реки. С другого берега навстречу ей шла другая плотина. Но на середине они ещё не сошлись, и там бушевала вода. Сжатая с двух сторон, Хантайка с шумом рвалась сквозь узкую горловину. Гривастые по­токи воды неслись так быстро, что у Майки даже голова закружилась.

— Ой, как та-а-м!..

— Однако шибко потревожили Хантайку, — сказал отец Великана.

27.05.1967 г.

27.05.1967 г. Камень в проране с надписью “Покорись Хантайка!”

— Смотрите, машины идут! — крикнула Майка.

На плотину медленно вползала вереница гружёных самосвалов. На передней машине бился красный флажок.

А из громкоговорителей летели слова:

— Покорись, Хантайка! Помоги наш суровый северный край сделать ласко­вым и приветливым. Ты грозная, сильная… Но мы сильнее. Не сердись, не буйствуй!

Послышалась команда: «Давай!»

Момент перекрытия реки Хантайки на Хантайской ГЭС 1967

Момент перекрытия реки Хантайки на Хантайской ГЭС 1967

— Ура-а-а!!! — закричали все.

И Майка с Великаном тоже закричали:

— Ура-а-а!!!

А отец Великана покачал головой и одобрительно зацокал:

— Цо-цо-цо!..

За первой машиной к краю подошла вторая, потом третья. Пустые быстро отъезжали, а новые всё подходили. Огромные глыбины летели вниз и сразу исчезали под водой. Хантайка бурлила, пенилась, злилась ещё пуще — ей и до того было тесно в узкой горловине, а тут ещё эти камни загораживают дорогу!..

— А Хантайка всё равно удерёт, — сказал Великан. — Как ни перегораживай, всё равно удерёт!

— Да, — сказал дядя Саня, — реки не любят стоять на месте. И всё же Хантайке придётся покориться. Не пустит её плотина дальше. И вода будет поднимать­ся выше, выше… А нам это и нужно.

— И перельётся через плотину? — спросила Майка.

— Ну нет. Когда до верха останется совсем немного, ей откроют лазейки — большущие трубы в плотине. И по ним она станет падать с высоты вниз, на громадные колёса — во-о-н, видите, их уже привезли? Колёса завертятся, заработают машины, и побежит по проводам электрический ток.

— Вот это колесо так колесо!..

6277664Великан и Майка подбежали и подняли руки, но где там! Даже отец Beликана до середины не достал.

—  А ещё выше колёса бывают?

— Бывают, ребята, бывают и ещё выше. Но здесь нужны только такие. Вот спроси Великана, — сказал дядя Саня Майке, — зачем мы с ним воду о Хантайке мерили. А только затем, чтобы узнать, какие нужно ставить здесь колеса. Ведь если поставить очень большие, воды в Хантайке не хватит, и колёса не будут вер­теться. д поставить маленькие, вода оста­нется и будет течь зря.

Камни с самосвалов ухали и ухали… Но Хантайке всё ещё сердилась. Не так-то просто её покорить!

— Вот когда заработает эта самая се­верная электростанция…— сказал дядя Саня.

— Тогда тут будет такое!..— сказал Великан.

— Да, — засмеялся дядя Саня, — тог­да будет такое-претакое!.. В тундре по­строят новые красивые города… И боль­шие заводы…

— И кино! — сказала Майка.

— И стадион «Лужники», — сказал Ве­ликан, — как в Москве!

— И всю долгую ночь будет светло как днём, — сказал отец Великана.

—  И вырастут большие деревья, —  сказала Майка. — Да?

— Конечно.

— Я думал, это могут только настоя­щие великаны, — сказал Великан. — А оказывается, люди — великаны!! Правда?..

Книга детская. Великан с реки Хантайки2ПРИЛЕТАЙТЕ НАЗАД!

Быстро прошло короткое полярное лето. Потянулись на юг косяки перелёт­ных птиц: уток, лебедей, казарок… Небо нахмурилось, посерело. В тундре ещё не все цветы отцвели, а небо уже брызнуло мелким дождиком вперемешку со снегом. Не успели отдохнуть от прошлой зимы, а уже новая — вот она!

Скоро ударят морозы. Хантайка укроется толстым льдом, засыплется снегом;

 А пока что туда, сверху, идут последние баржи.

Эстамп. Разбуженная Хантайка (О строительстве Хантайской ГЭС).1973

Эстамп. Разбуженная Хантайка (О строительстве Хантайской ГЭС).1973

Великан и Лапа давно уже стоят на берегу. Подошли отец Великана и мать. Они тоже хотят попрощаться. Провожать пришли и дедушка Лема, и все соседи. Прибежали даже собаки. Они присели в сторонке и смотрели.

Катер уже совсем близко. Вон они. Мамка м дядя Саня, рядышком.

Майка первая сбежала на берег.

— Ох и надоело мне сидеть на одном месте!

— Бежим, — сказал Великан, — что я тебе покажу!

Лапа тоже приняла эту команду, и они все вместе побежали.

— Только не опоздайте! — крикнул им вслед дядя Саня.

— Мы скоро!

Клык был прислонён к стене дома: огромный, намного больше ребят, закру­ченный.

— Это мамонтов клык, — сказал Великан, — мы его откопали.

— А мамонт!

— А мамонта почему-то не оказалось…

Великану было очень обидно, мамонт такой огромный, а взял и затерялся где- то в тундре. Один только клык остался. Но зато какой клык!

— Как же они носили их, бедняжки!!

— Так они же сами какие были!.. А это вот тебе…— вдруг сказал Великан.

— Мне? — удивилась Майка. — Что это!

— Это я из кусочка клыка сделал. Кораблик. Смотри: и мачта, м флажок. Вот такими корабликами мы с дядей Саней воду мерили.

Катер дал гудок, и ребята побежали обратно.

— Ты ещё приедешь? — спросил Великан Майку.

Майка взбежала на катер. Катер отвалил от берега и пошёл вниз.

— До свидания, Велика-а-н, я ещё прие-е-ду-у! — громче всех кричала Майка.

«Чудная девчонка — эта Майка, — думал Великан, — приехала — говорила, здесь скучно, а стала уезжать — говорит, опять приеду!». А я, когда вырасту, буду, как дядя Саня, мерить воду в реках: в Норилке, в Курейке, в Пясине и даже в Тунгуске. И Майку научу. Мы будем вместе строить плотины».

Катер был уже далеко, уже никого не различить на нём. Все стали расходиться. Одна только Лапа осталась с Великаном.

В стороне, за рекой, послышалось тревожное гоготанье. Запоздалый гусиный косяк улетал в тёплые края.

— Прилетайте наза-а-д! — закричал им Великан. — И Майку с собой захвати-и-те! Пусть и она прилетает!

— Го-го-го-го-го! — донеслось в ответ.

«Прилетят, — думал Великан, — придёт весна, и прилетят. Все прилетят. Как же иначе!»

Книга детская. Великан с реки Хантайки1

Для старшего дошкольного возраста Виктор Петрович Бороздин ВЕЛИКАН С РЕКИ ХАНТАЙКИ Художник Ю. Копейко Редактор О. Лебедев Художественный редактор Д. Пчёлкина Технический редактор И. Колодная Корректор С. Бланкштейи Сдано в производство 8/Х 1969 г. Подписано в печать 7/IV 1971 г. Тираж 150 000. Бумага № 1 60Х9Р/в- 2,5 п. л. Уч.-изд. л. 1,8В. Изд. № 283. Заказ № 122 По оригиналам издательства «Малыш» Комитета по печати при Совете Министров РСФСР Чеховскйй полиграфкомбинат Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР г. Чехов Московской области

postheadericon Проект Хантайская ГЭС. Временный поселок 16-и квартирный дом с ваннами 46-33-353 июль 1965 год

Время чтения статьи, примерно 1 мин.
Боковой и дворовой фасады

Боковой фасад. Дворовой фасад.

По генплану дом в Снежногорске этот дом № 127

РСФСР. Госплан. Гипролеспром. Отдел типового проектирования. Серия деревянных стандартных жилых домов брусчатой конструкции 3-40-Б
2-х этажный 16-квартирный жилой дом (с ваннами) 16Б-407/3-40-21Б А-1-59. Москва 1958 год

Главный инженер института Амалицкий В.М. Начальник отдела типового проектирования Проневич В.П. Главный инженер проекта Колыбанов М.С. Главный конструктор Климов Н.Л. 11.02.1957

Полная высота дома 7,87 метров. Ширина 9,6 метров.

Untitled - 0002
Крыша. Разрез кровли по слуховым окнам. Кровельный материал волнистые асбестоцементные листы. Обрешетка 40х50 через 350. Стропила К-4

Потолок Горбыль 30 мм. Балки 50х150 через 600. Минеральный войлок 150 кг/м3 – 140 мм. Подшивка 16. Строительная бумага. Твердая деревянно-волокнистая плита.

Untitled - 0003Пол Чистый пол 29 мм. Первый слой пергамина. Диаг. настила 16 мм. Валки 50х180 через 600. Мин. войлок 70 мм. Подшивка 16. Строительная бумага. Твердая древесно-волокнистая плита

postheadericon ОБ ОКРАСКЕ УГЛЕКИСЛОТНЫХ БАЛЛОНОВ. С. Щеглов, инженер технолог. 08.XI.1958 год

Время чтения статьи, примерно 2 мин.

1. Статья Об 1. окраске углекислотных баллоновСогласно «Правил устройства и безопасной эксплуатации сосудов, работающих над давлением», баллоны для углекислоты окрашиваются в черный цвет, установленный для баллонов под негорючие газы /1.59/.

Думается, что в отношении углекислоты черный цвет окраски применен неудачно.

Во-первых, углекислота хранится в баллонах типа В, имеющих Р= 125 и П= 190 атм., что на 16-17% меньше, чем у типа А, в которых преимущественно сохраняются наиболее употребляемые газы /кислород, азот, воздух/. Во-вторых, баллоны с углекислотой чаще других подвергаются воздействие солнечных лучей, особенно в жарких местностях; в-третьих, они часто находятся в местах массовых скоплений народа, где продается газированная вода. Если учесть, то обстоятельство, что черная поверхность нагревается гораздо интенсивнее всякой другой, а жидкая углекислота при температуре + 31, 35 С и давлении – 72,9 атм. целиком превращается в газ, то станет понятна та опасность, которой сопровождается хранение углекислотных баллонов в жаркие дни. Можно ли тут положиться на белый фартук, которым одевают баллоны? Представим себе, что он окажется сорванным, и в течение нескольких часов черный баллон будет воспринимать на себя солнечные лучи где-нибудь в Ташкенте или в Ашхабаде…

Вспомним, как быстро растет давление углекислоты при повышении температуры /2.358/:

 

Град. С

- 30

- 20

- 10

0

+ 10

+20

+30

+40

+50

+60

кг/см2

12

20

27

36

46

60

97

140

180

220

 

2. Статья Об окраске углекислотных баллоновКак видим, уже при температуре +37 давление CО2 в баллоне превысит расчетное, при +52,5 С достигнет пробного, гидравлического и при +55 С превысит его!

Следствие всех этих явлений может быть одно: разрыв баллона.

Думается, что в некоторой степени опасность может быть снижена за счет изменения окраски баллона. Например, можно принять бледно-голубую окраску или бледно-розовую с желтой надписью «Углекислота».

С. Щеглов, инженер технолог.

Литература:

1.   Правила устройства и безопасной эксплуатации сосудов, работающих под давлением. Углетехиздат, 1957.

2.   С. В. Пиголев. Ф.В. Сухоруков. Пожарно-техническое вооружение. Из-во МКХ PCФСР, 1956.

3.   М. А. Мурзаев. Торговля газированной водой. Госторгиздат, 1957.

 

08.XI.1958

postheadericon Объемные гидравлические машины коловратного типа. Осипов Александр Федорович.

Время чтения статьи, примерно 1 мин.

Осипов Александр Федорович.
Объемные гидравлические машины коловратного типа: Теория, конструкция, проектирование. – Москва: Машиностроение, 1971. – 207 с. : ил.; 21 см.

postheadericon СОЛНЦЕ, КОТОРОЕ ЗАЖИГАЮТ ЛЮДИ – 22 декабря День Энергетика

Время чтения статьи, примерно 2 мин.

О Норильске из 1969 годаСтужи и полярная ночь окутывают Таймырскую тундру в декабрьские дни. Все застывает, немеет, и лишь ветер перемещает от места на место сухой снег, возводя причудливые сугробы. В такую пору Норильск, освещенный тысячами разноцветных огней, на фоне необозримых просторов тундры поистине, выглядит сказкой. Ему нипочем ни мороз, ни ветер, в нем кипит полнокровная жизнь; он трудится и дерзает, веселится и отдыхает. В борьбе с суровой природой орудием человека стали тепло и свет, рожденные в топках котлов электростанций.

Сейчас по мощности электростанций Норильску нет равных за Полярным кругом нашей планеты.

…Началось все совсем недавно, остались в живых еще пионеры наших энергетических строек, а некоторые из них по сей день несут вахту в энергетических службах комбината. После первых дизельных и локомобильных электростанций, в трудные военные годы, в предельно сжатые сроки была построена временная паротурбинная электростанция — ВЭС-2, но ее мощность была недостаточной для обеспечения потребностей растущего комбината, поэтому параллельно началось строительство Норильской ТЭЦ-1.

В наши дни энергетика комбината переживает второе свое рождение. Недавно вступила в строй действующих вторая тепловая электростанция на Талнахе ТЭС-2.

Сейчас её первый блок вырабатывает около 20% ежедневно потребляемой на комбинате электроэнергии. В будущем эта доля будет непрерывно возрастать, но еще более важную роль она сыграет в теплоснабжении рудников, поселков и других объектов, которые будут связаны с эксплуатацией Талнахского и Октябрьского месторождений полиметаллических руд.

Готовя подарок к 100-летию со дня рождения В, И. Ленина, напряженно трудятся строители Хантайской ГЭС. В исключительно трудных условиях они добились замечательных успехов, и мы верим, что воды строптивой Хантайки в будущем году будут вырабатывать электроэнергию. Недалеко и то время, когда далекая от нас Игарка будет подключена к Норильской энергосистеме.

Прокладка линий электропередач по тундре — это освоение района. Где есть энергия, там возможна жизнь, в где есть жизнь, там и труд на благо всего народа. Благодаря рождению крупной энергетической базы в Норильске электрический свет увидели оленеводы и рыбаки многих поселков Таймыра.

ПОЗДРАВЛЯЕМ ВСЕХ ЭНЕРГЕТИКОВ С ПРАЗДНИКОМ И ПРИГЛАШАЕМ ВАС, ДРУЗЬЯ, 22 ДЕКАБРЯ НА ПЕРЕДАЧУ «СОЛНЦЕ, КОТОРОЕ ЗАЖИГАЮТ ЛЮДИ».

ПРОГРАММЫ ПЕРЕДАЧ С 22 ПО 28 ДЕКАБРЯ 1969 г. № 52 (493)

postheadericon Ода Норильску (стихотворение)

Время чтения статьи, примерно 1 мин.

Пролетают облака стремительно

Над таймырской тундрой в вышине.
С городом, с судьбою удивительной
Я хочу побыть наедине

2

Площадями, улицами строгими
Как красив в любое время ты!
Мы тебя лелеяли и строили,
С боем взяв у вечной мерзлоты.

Все равно, зимою или летом
С каждым днем ты краше и новей.
Ты дОрог нам единственным проспектом
И красотою дерзкою своей.

1

Пусть уеду я в края далекие,
Позабуду шквальную пургу, -
Но улыбки норильчан – широкие,
Позабыть я вовсе не смогу

 

postheadericon Норильское ЖКХ. На севере Красноярского края всегда больной темой был вопрос ЖКХ

Время чтения статьи, примерно 3 мин.
Pervye-doma-po-Komsomolskoi-1960-e-gg

Начало нового Норильска

Проблема с жильем в Норильске стояла чрезвычайно остро. Весной 1956 года началось массовое освобождение лагерного контингента, в город хлынула вольнонаемная рабочая сила, все бытовые помещения бывших лаготделений начали приспосабливать для расселения в них людей. Лишь немногие счастливцы являлись обладателями отдельных квартир, большинство приходилось довольствоваться комнатами в бараках, в коммунальных квартирах и общежитиях, балками в поселках, которые зачастую были лишены элементарных удобств.

Запуск системы тепло-водоснабжения, как и сейчас, был первостепенным вопросом при подготовке к зиме. В 1955 году на заседании жилищно-коммунальной комиссии Горсовета этот вопрос стоял чрезвычайно остро. Сроки промывки трубопровода сдвигались из-за масштабных ремонтных работ на водопроводах улиц Южной, Пионерской и Севастопольской, подключения новых водопроводных сетей к вновь построенным домам. Катастрофически не хватало рабочих и запчастей. Всё это привело к тому, что в 1955 году начало отопительного сезона с 15 сентября было перенесено на 1 октября, что нам сейчас, наверняка, покажется довольно экстремальным решением.

Detskaya-ploshchadka-vo-dvore-doma-po-ul.-B.-KHmelnitskogo-10.-1980-e.

Детская площадка во дворе дома по ул. Б. Хмельницкого 10. 1980-е гг.

Что касается надбавок за квартирную плату, то она была выше для обладателей ванных комнат, жильцов квартир с центральной подачей горячей воды, для тех, чья заработная плата превышала 145 рублей в месяц, и само начисление платы за жилье осуществлялось с зарплаты того члена семьи, у кого она была выше.

Льготы по квартплате полагались военнослужащим, работникам органов КГБ и МВД, персональным пенсионерам, героям труда, студентам и их иждивенцам. В то же время излишки жилплощади эти граждане оплачивали по полному тарифу, а рядовой и младший сержантский состав в тройном размере.

Для категорий граждан, освобожденных от уплаты подоходного налога и относящихся к «лицам свободных профессий» (врачей, фельдшеров, акушеров, инженеров, литераторов, кустарей), устанавливалась стандартная такса оплаты за пользование жилплощадью. Для этих же категорий граждан, но имеющих больший доход и облагаемых налогом, плата за жилье и излишки квадратных метров была выше.

Улица Севастопольская. 1980 годЧто касается оплаты потребляемой электроэнергии, то исполком обязал приемочную комиссию не принимать в эксплуатацию новые дома без установки электросчетчиков, городские власти должны были в течение 1956-1957 годов установить электросчетчики во всех квартирах Норильска. Была установлена плата за освещение помещений, не имеющих естественного освещения – (кухонь, ванных комнат и санузлов, коридоров, тамбуров) из среднего расчета 4000 часов горения в год. Отдельно устанавливалась плата за пользование электроприборами в зависимости от их мощности потребления с учетом часов использования в сутки. В 1965 году в списках наиболее востребованных электроприборов значились электроплиты (ими были оборудованы далеко не все квартиры), утюги, электрические кастрюли, чайники и радиоприёмники моделей «Москвич», «Рекорд», «Урал» и др. И совсем удивительным кажется взимание платы за пользование настольной лампой при наличии общего освещения – за такое удовольствие пришлось бы выложить 25 процентов от стоимости ввернутой лампы. В то же время для многих жителей отдалённых поселков электричество было роскошью, им приходилось подключаться к производственным линиям самостоятельно, что было, конечно же, небезопасно. В 1955 году директор комбината обязал управление коммунального хозяйства провести электропроводку во всех балках, но долгое время решение это оставалось выполненным не в полном объёме.

Аэропорт Норильск

Старый аэропорт Норильска

Не реже одного раза в неделю полагалось мыть деревянные полы, а паркет натирать специальной мастикой. Наличие половиков у входной двери в квартиры являлось также обязательным условием.

Запрещалось вывешивать на фасадных балконах белье и загромождать балконы и заколачивать запасные выходы и лестницы.

Содержать в коммунальных квартирах домашних животных разрешалось только с согласия всех жильцов.

Что касается внутриквартирного ремонта, то жильцы обязаны были его делать сами, за исключением случаев, когда ремонт был вызван неисправностью частей здания или оборудования квартиры, а также аварийных и плановых капитальных ремонтов.

Оплата за электричество, отопление, пользование телефоном и т.д. производилась пропорционально между всеми квартиросъемщиками.

Постепенно строился город, жителей бараков и балков переселяли в благоустроенное жилье. Так, в 1970 году был утвержден план централизованного переселения жильцов из бараков поселка Семерка, Северный, Западный, Семнадцатый район, полуподвальных помещений на улицах Кирова и Комсомольская – всего 354 семьи.

Sevastopolskaya.-1980

Улица Севастопольская (в 2021 все с тем же названием)

Источники:

Ф.Р-1.Оп.1.Д.31.Лл.35, 42-43, 87-89

Ф.Р-1.Оп.1.Д.81.Л.155-161

Ф.Р.-1.Оп.1. Д.377. Лл. 23-26

Архивы Красноярского края

postheadericon Владимир ВИГИЛЯНСКИЙ – Житиё Ефросинии Керсновской

Время чтения статьи, примерно 16 мин.

— То. что я вам принес.— вещь выдающаяся.— Посетитель стал вытаскивать из портфеля переплетенные машинописные тома.— Из всей литературы на эту тему.— продолжал он.— эта книга стоит особняком, поэтому отношение к ней должно быть особое… С некоторым недоумением смотрю на выложенные из портфеля шесть пухлых фолиантов и готовлюсь дать достойный отпор: «Огонек», мол. журнал тонкий, большие вещи не печатает… Тем временем на столе растет новая горка — теперь из общих тетрадей. Их двенадцать.
— Книга написана 25 лет назад. Ее автор из графского рода, по другой ветви — потомок греческого святого мученика начала XIX века.— Посетитель бережно подровнял стопки.— Наконец пришло время ее обнародовать, хотя автор и не думал, что доживет до того дня. когда можно будет не только печатать, но и свободно давать ее читать. Писалось это для потомков. Один экземпляр хранился дома, другие, переписанные от руки.— в надежном месте. Она понимала: если рукопись попадет в органы, нового срока не миновать. Ведь они потребовали от нее подписку, что она не будет никому рассказывать о том. что видела и слышала. Но она ничего не подписала…
— «Она»? Кто это? — Баба Фрося. Евфросиния Антоновна Керсновская…

Условия Евфросиния Антоновна поставила жесткие: публиковать только полностью, без купюр, и толь-ко с «картинками». Условия практически невыполнимые. Издательства, которое бы напечатало полторы тысячи страниц машинописного текста и воспроизвело в цвете 685 «картинок», у нас нет.
Что касается «объема» — с этим наши издательства, может быть, еще справились бы: уместили бы шестьдесят печатных листов как-нибудь в два тома. Второе требование — «без купюр» — тоже не такое уж страшное. Хотя и с этим наверняка будут трудности: есть у Керсновской страницы, которые могут покоробить блюстителей пресной идеологической однозначности и искусных декораторов истории. Взять хотя бы начало «Воспоминаний», где описывается ввод советских войск в Бессарабию в 1940 году и высылка в Сибирь из «присоединенной» территории семей (с детьми и стариками) бессарабских фермеров, частновладельцев, интеллигенции и духовенства. Но и это — во времена, когда принимается новый закон о печати и обсуждается вопрос об отмене цензуры,— преодолеть как-нибудь можно. А вот с «картинками», да еще в цвете, дело намного сложнее. Как с нашей полиграфической бедностью, если не сказать — нищетой, не потерять при репродуцировании ни пожухлость дешевого цветного карандаша, ни фактуру пожелтевшего листа в школьную клеточку? Да еще в таком немыслимом объеме — почти 700 иллюстраций!
В «картинках», на мой взгляд, вся соль. Ну где, скажите, в какой еще стране вы найдете такого скрупулезного художника, который в школьных тетрадках ведет свою «гулаговскую» изолетопись, не заботясь ни о качестве бумаги, ни о сохранности рисунков (ох, как нужны им были бы папиросные прокладки!), ни о трудностях репродуцирования иллюстраций (слишком покаты тетрадочные сгибы)?!
По манере это типичная альбомная живопись, весьма распространенная в дворянской культуре XIX века. Толь-ко вместо пейзажей, раскрашенных цветочков, фигурок животных и сказочных персонажей здесь запечатлен весь мрак и быт сталинской эпохи в ее жестокой и зловещей обнаженности.
В этих картинках — целая энциклопедия. В них такой познавательный материал, какой не может дать ни один добросовестный мемуарист, ни один сборник документов. Цепкий глаз художника схватывает ситуации, которые никогда не могли быть зафиксированы фото- и киносъемкой (не подпускали к ГУЛАГу фотографов и кинооператоров!): жизнь тюремных одиночек и общих камер, ужасы пересылок, этапов, быт сталинских лагерных бараков, работа заключенных в больнице и на лесоповале, в морге и шахте. Керсновская помнит все — и как выглядела параша, и во что были одеты з/к, и как происходили допросы, «шмоны», драки, мытье в бане, оправка, захоронения «жмуриков», лагерная любовь. С лубочной лапидарностью, понятной и взрослым и детям, рисует она свою двадцатилетнюю жизнь в ссылке и на каторге, своих товарищей по несчастью и палачей. А какие типы в этих рисунках: вертухаи, урки, профессора, наседки, спец- каторжане, малолетки, доходяги, крестьяне, пеллагрики, мамки, коммунисты, «жучки», бригадиры, коблы, кумовья, проститутки! И все это схвачено Керсновской с кинематографической точностью. Почти нет никакой статики — все у нее движется, действует, «живет» в рисунке. Психологическая и эмоциональная нагруженность «картинок» — на пределе!
Кроме этого, рисунки играют еще одну, причем на мой взгляд, весьма важную роль. Повествование ведется от первого лица, а иллюстрации сделаны от третьего (в большинстве случаев на рисунках изображен сам автор). Взгляд Керсновской-писательницы непосредственный, как бы изнутри, а Керсновской-художницы опосредован, чуть сверху или со стороны оценивающий ситуацию и поведение героев. Эта перекличка, диалог текста и иллюстраций создает эффект объемности, стереоскопичности.
Обнаружив этот секрет, понимаешь, что условия Евфросинии Антоновны, при всей их жесткости и практической невыполнимости, не каприз, не блажь тщеславного автора.
Впрочем, когда я приехал к ней в Ессентуки и заговорил о «двух взглядах», «диалоге» и «объемности», она меня не поняла:
— Я не думала об этом. Никакой я не писатель и тем более не художник. Единственная моя цель была — отобразить все, как было, ничего не приукрашивая и не придумывая. Правда — вот мой критерий… Рисовать начала только на воле. В детстве рисовала, но мой брат — кстати, замечательный художник — посмеивался над моими рисунками, и я стыдилась их показывать. А потом вообще прекратила это занятие. Ведь на мне была ферма, хозяйство… И писать я никогда не писала… Окончи-ла гимназию, училась недолго в ветеринарном училище… Моя мать была очень образованной, знала древнегреческий, преподавала в школе английский и французский языки. То, что я знаю девять языков, это благодаря ей. Она и папа — он был юрист-криминолог — привили мне любовь к литературе и музыке… Краски у меня появились только на поселении, в конце пятидесятых. Пробовала писать пейзажи. Они маме моей нравились… Когда мы с ней поселились здесь, в Ессентуках, она заставила развесить мои картинки по стенкам… Маму я вызвала из Румынии. Поначалу ей не давали разрешение на постоянное жительство, но Хрущев помог… Прожили мы с ней вместе после двадцатилетнего перерыва всего два года… Я ей, конечно, рассказывала о лагере. Но подчас она просто не понимала, о чем я говорю,.. Писать «Воспоминания» стала сразу же после смерти мамы в 1963 году — выполняла ее завещание. Написала их за год. Только потом стала иллюстрировать — в отдельном блокноте. Когда делала второй экземпляр — совместила текст с рисунками…
Я не могу точно передать речь Евфросинии Антоновны. Отвечает она односложно. После инсульта, случившегося летом 1988 года, говорить ей трудно. Но люди, ухаживающие за Евфросинией Антоновной, рассказывают, что и до болезни она никогда не была многословной. Старая лагерная привычка: не болтать лишнего, гово-рить только то, о чем спрашивают,— не более того.
Один ее ответ меня особенно поразил.
— У вас, наверное, много лагерных друзей, с которыми вы поддерживаете дружеские отношения до сих пор?
— В лагере не может быть друзей. Некоторым людям я очень благодарна — они там спасали мне и другим жизнь. Но дружба — это другое. Это полное доверие друг к другу. А вот этого никто себе позволить не мог. Ложью и предательством пронизана вся лагерная жизнь…
Из книги Е. А. Керсновской:
«Лагерь — это хитроумное изощренное приспособление, чтобы ставить людям ловушки, используя все их слабости, а иногда и достоинства, и добродетели — для того, чтобы, вывернув человека наизнанку, поставить его в такое безвыходное положение, что он может и не заметить, как сделает подлость, а сделав ее однажды, становится жертвой шантажа… И дальше — это, как трясина, как «пески-зыбуны»: чем больше барахтаешься, тем глубже увязаешь, и, попав на путь предательства — вольного или невольного,— назад возврата нет… За 12 лет лагерной неволи я видела много примеров такого рода трагедий. Но видела также, как люди настолько входят в роль, что этой «трагедии» и не ощущают. Более того — некоторые даже ставят себе предательство в заслугу».
Мы беседуем с Евфросинией Антоновной в ее маленькой каморке (вся часть домика — вместе с прихожей, кухней и жилой комнаткой — не более 20 квадратных метров). Здесь она тихо прожила последнюю четверть века, занимаясь своим садиком (цветы, виноград, груши) и своей книгой. Я рассматриваю нищенское убранство комнаты: разваливающийся диванчик, железная кровать, поддерживаемая какими-то ящиками, обшарпанный старый платяной шкаф,

печь, этажерка с книгами (Джек Лондон, Тургенев, Толстой), столик у окна, по стенкам развешаны ее норильские пейзажи, над диванчиком — иконы…
— Как вы оказались в эмиграции?
— Мы жили в Одессе. В 1919 году мой отец, известный в городе адвокат, был арестован. Мне тогда было 12 лет. Его должны были расстрелять в числе 700 человек, не захотевших, когда ухо-дили белые, покидать родину. Мама пошла молиться за отца в церковь… Вдруг открывается дверь: на пороге — отец. Это было чудо! Конвоир, перегонявший колонну арестованных до места расстрела, узнал в отце человека, который ему когда-то помог… Мама договорилась с рыбаками-греками, и той же ночью они переправили нас по морю в Ру-мынию. Там, в Бессарабии, рядом с городом Сороки, в деревне Цепилово, было у нас родовое поместье. «Поме-стье» — это, конечно, сказано слишком громко… Там мы и поселились. После того как я закончила гимназию, папа хотел продать нашу находящуюся в упадке землю, чтобы я поехала учиться в Париж,— по стопам моего брата. Но я переубедила его. Решила стать фермером. Разводила свиней и овец, сеяла рожь, ячмень и кукурузу, обрабатывала виноградник…
— Какова судьба вашей семьи?
— Отец умер накануне присоединения Бессарабии к СССР. Брат воевал против немцев на стороне французов, был тяжело ранен в грудь и в 1944 году умер от туберкулеза. Маму — после того, как нас с ней выгнали из нашего, кстати сказать, небольшого, всего в три комнаты, дома и отобрали все то немногое. что мы заработали своими собственными руками,— я отправила в Румынию. Сама же решила твердо остаться здесь… Трудностей я не боялась, любила работать, физический труд для меня не был унизительным…
Да. работы она не боялась. Однако свободный труд от каторжного суще-ственно отличается. Многие, кто на воле считался хорошим работником, в лагере ломались: они презирали рабский труд и очень скоро превращались в «доходяг», затем быстро умирали. Но не так было с Евфросинией Антоновной. В ссылке она валила лес, в лагере работала медсестрой в больнице, в морге грузила трупы, строила дома, копала землю, ухаживала за свиньями, таскала на своих женских плечах сто-килограммовые мешки и ящики, в полярный мороз убирала снег и долбила лед на железнодорожных путях, в Норильске испытала на себе все тяготы шахтерского труда (восемь лет она провела в подземелье!). Но и в нем, в этом рабском труде за пайку хлеба, она находила свои радости. Самым большим наказанием для нее было безделье. Во время этапов, пребывания в тюремных камерах она сама искала себе работу: выносила парашу, занималась уборкой и раздачей пищи. Работа была ее защитой. Об этом Евфросиния Антонов-на не пишет, но мне кажется, что тру-дом она защищалась от уныния и отчаяния, в которые так легко было впасть заключенному. Чем тяжелее работа, за которую она бралась, тем легче она преодолевала в себе психологию жертвы. Благодаря труду она ощущала себя хозяином своей судьбы.
Но не только работа была ее защитой. Была еще и система нравственных законов, которая оберегала ее от падений духовных.
Из книги Е. А. Керсновской:
«Раз и навсегда приняла я решение: никогда не задавать себе вопроса «что мне выгодно?» и не взвешивать все «за» и «против», когда надо принимать решение, а просто задать себе вопрос «а не будет мне стыдно перед памятью отца?». И поступать так, как велит совесть.
Глупость? Донкихотство? Может быть… Но это придавало мне силы и закаляло волю: у меня не было сомнений, колебаний, сожалений — одним словом, всего, что «грызет» человеку душу и расшатывает нервы… Ведь вся жизнь — цепь «соблазнов». Уступи один раз — и прощай навсегда душевное равновесие! И будешь жалок, как раздавленный червяк.
Нет! Такой судьбы мне не надо: я — человек.
Так как же должен был поступать этот «человек», когда ему предлагают подписать «обязательство», что он, дескать, порывает всякие отношения с теми, кто остался в неволе, и вдобавок обещает забыть все, что там было, что он видел и пережил, и никогда и никому ничего о лагере не разглашать!?
Ознакомившись с содержанием этого документа, я с негодованием отказалась его подписать:
— В неволе я встречала много хороших, достойных всякого уважения людей. Кое-кто еще там остается. Я сохраню о них добрую память и рада буду быть им полезной. Забыть же то, что я там видела и пережила,— это абсолютно невозможно! Даже проживи я еще сто лет!
— Но эта подпись — простая формальность!
— Подпись — это слово, данное человеком. И человек стоит столько, сколько стоит его слово. Я не могу так низко себя оценить!..
И меня отвели обратно…»
Я долго не мог сформулировать ощущение, возникающее во время чтения этой книги. Наконец понял — радость. Да — ужасы, да — кошмары, садизм и беззакония, да — ложь, смерти и унижения. Всего этого полно на ее страницах. И вместе с тем — радость. Радость от того, что соприкасаешься со свободным человеком. Причем полнота этой свободы кажется фантастической!
После побега из ссылки (1942 год), когда Евфросиния Антоновна прошла за зиму, весну и лето около полутора тысяч километров по сибирской тайге, обходя населенные пункты, питаясь весьма скудными лесными дарами, ее наконец ловят, отправляют в тюрьму, судят и выносят приговор: «к высшей мере социальной защиты — расстрелу». На другой день ей дают лист бумаги, на котором она должна написать «кассацию», или «просьбу о помиловании». Что делает человек, которому дорога жизнь? Конечно, пишет кассацию. Но не Евфросиния Антоновна. Ей жизнь, безусловно, очень дорога, но ведь человек в ее понимании «стоит столько, сколько стоит его слово». Она возвращает бумагу. Еще через день пораженные тюремщики, которые, наверное, ни-когда не сталкивались с подобными безумцами, вновь приносят ей бумагу, на которой она в конце концов пишет: «ТРЕБОВАТЬ СПРАВЕДЛИВОСТИ – НЕ МОГУ; ПРОСИТЬ МИЛОСТИ – НЕ ХОЧУ».
Поразительно — но казнь заменили десятью годами лагерей.
Она обладала высшей степенью свободы, когда и в тюрьме человек себя не чувствует рабом. Страх перед смертью для нее был неизмеримо ниже, чем боязнь потерять внутреннюю свободу.
Именно за это ее ненавидели тюремщики, доносчики, урки. Они нутром чуяли в ней эту силу, которая начисто отсутствовала в них, и всячески пытались противоборствовать ей. Но Евфросиния Антоновна оказалась победителем.
Из книги Е. А. Керсновской:
«Когда в водоем не поступает свежий воздух, на дно водоема опускается все, что было живым и погибло без воздуха. Эта грязь разлагается, выделяя зловонный и ядовитый сероводород; когда в духовный мир человека не поступают свежие мысли, чувства и переживания, в душе его так же оседает черная, зловонная тина. Страх может взболтать эту тину, и тогда ядовитый сероводород распространяет такое зловонье, что может отравить все и всех!
Гибель живой души в лагерях, рабство способствуют образованию и накоплению ядовитого сероводорода. Следователь при посредстве изощренной системы доносов и допросов ворошит этот зловонный осадок. И слабые люди гибнут и губят друг друга. И можно ли их обвинить в том, что они слабы? Ведь все пущено в ход, чтобы разложить, ослабить, отравить!..»
— Часто ли вы испытывали страх?
— Часто. Но, знаете, храбр не тот, кто не боится, а тот, кто умеет побороть страх.
— У вас в книге множество описаний разного рода драк: то вы вступались за кого-то, то на вас нападали, нередко вы первая наносили удар, иногда вас избивали до полусмерти…
— Я умела постоять за себя. Физической боли я не боялась… Каждому человеку дано ровно столько испытаний, сколько он может выдержать.
— Расскажите о самом жутком слу-чае в вашей жизни. Таком, когда вам было страшнее всего.
— Это было во время моего побега из ссылки. Я долго шла по лесу и совершенно выбилась из сил. Даже не могла ползти. Наступила ночь. Месяц скрылся за облаками — не было видно ничего. Я уткнулась лицом в снег и поняла, что не могу больше сделать и шага. От страха и отчаяния наступило оцепенение. Я физически ощутила, как смерть склонилась надо мной. Слышала ее дыхание. Мне было ужасно страшно, но в какой-то момент я собрала все силы и решила дать бой смерти. Резко дернув головой вверх, я выбила ей зубы. В ту же секунду я услыхала, как недалеко от меня замычала корова. Оказывается, совсем рядом было человеческое жилье…
Евфросиния Антоновна замолчала. Перехватываю ее взгляд, и мы долго наблюдаем вместе, как за окном две птички поклевывают поздний виноград. Глаза у Евфросинии Антоновны светящиеся, молодые. Как мало, оказывается, ей надо, чтобы испытать радость.
— Это я специально попросила не обрывать здесь виноград,— поясняет она мне.— Пусть клюют…
На кухне совсем молоденькая девушка, ухаживающая за Евфросинией Антоновной, готовит обед. Время от времени они переговариваются в несколько шутливой манере. Та называет Евфросинию Антоновну «бабой Фросей» и упрекает за то, что слишком рано включает радио, чуть ли не в шесть утра. «Баба Фрося» ворчит, что «плохо быть такой соней». Смеясь, они обе рассказывают мне о своих повседневных заботах.
Надо было достать инвалидное кресло для Евфросинии Антоновны, но купить его совершенно невозможно. Наконец из Москвы привезли какое-то допотопное сооружение образца 50-х годов. Оно тут же развалилось. Пришлось покупать велосипедные колеса и при-делывать их… На участке при доме проржавели трубы водопровода. Вода уже третий день хлещет — скоро за-льет весь садик. Надо обращаться в какой-то кооператив, поскольку госконтора не обслуживает «частников»… В этом году большой урожай груш (они сложены в картонных ящиках в прихожей). Надо варить на зиму варенье, но нет сахара…
Когда утром пришел к ним, девушка читала Евфросинии Антоновне какую- то книгу, явно — по формату и мелкому шрифту — «тамиздат». Во время беседы я с любопытством посматриваю на книжицу и в конце концов, осмелев, спрашиваю:
— Что вы читаете?
— «Август Четырнадцатого». Стала совсем слепая. Катаракты…
— Нравится?
- Да.
— Это ваша внучка?
— У меня никого из родственников не осталось. Девочки меняются у меня через каждый месяц…
— Жалеете ли вы, что вам пришлось жить в СССР, а не как вашей матери — в Румынии или как вашему брату — во Франции?
— Нет, не жалею. Ведь у меня были все возможности в первые месяцы оккупации уехать. Я русская, хотя во мне течет польская от отца и греческая от матери кровь. И я должна была разделить со своим народом его участь…
В комнату вносится большой фанерный щит. Мы кладем его на табуретки — получается стол. Подошла пора обедать.
(Я начинаю догадываться, что люди, ухаживающие за Евфросинией Антоновной, прихожане какого-то далекого храма. Помощь их бескорыстна. На все мои вопросы — ответы уклончивые. Вечером, когда мы прощались на улице, девушка просит, чтобы я не называл ее имени и ничего не писал о ней: какое же бескорыстие, если об их помощи прочтут в журнале!)
После обеда я рассматриваю альбомы с рисунками и фотографиями. Снимков Евфросинии Антоновны единицы, зато дореволюционных, всех ее родственников и предков куча. Среди кипы альбомов попадаются блокноты с дневниковыми записями и календарями погоды, которые Евфросиния Антоновна вела, побеждая свое одиночество. Одна тетрадка меня очень заинтересовала. Спрашиваю разрешение почитать. Она кивает мне.
Тетрадь помечена 1979 годом. На обложке — первые строфы стихотворения «Враги сожгли родную хату…» (написано явно по памяти, поскольку есть пропуски и разночтения с оригиналом). Внутри — краткие аннотации прочитанных за год книг. Рядом с названием произведений — оценки по пятибалльной системе:
«1. В. Распутин. «Последний срок», 4 -.
Хорошо знает крестьянский быт. Старуха мать настоящая… Впрочем, Распутин умышленно «приукрашивает» ее сознательность.
2. Гусаров. Об Ушакове. 3 —.
Читается легко, написано занимательно и даже правдоподобно, но по шаблону: все, что «сверху», плохо; все, что «снизу», хорошо…
3. «Иван Грозный». Кн 1. 2—.
…Все ведется к тому, чтобы возвеличить Сталина под видом Ивана. Иван Грозный не параноик, но трогательно добр, справедлив, терпелив, прозорлив и т. д. и т. п. …Он мудр и все время думает о величии родины, государства, и еще бы немного, и автор сказал бы — «партии». Зато все бояре — даже те, о ком высказалась история, как о наиболее мудрых,— все «враги народа»…
5. В. Тендряков. «Не ко двору». 24-. Заезженный сюжет…
Его же: «Чудотворная». 1—.
Самая банальная антирелигиозная ерунда…
Его же: «Апостольская командиров-ка». 44-.
Рассказ хороший… очень неубедительный финал…
Его же: «Свидание с Нефертити». 5-.
Книга написана при Хрущеве, когда писатели начали «шевелить мозгами» и говорить правду…
10. С, Сартаков. «Философский камень». 3.
Сюжет охватывает период от 20-го до 38-го года… За это время все крестьянство становится счастливыми колхозниками: стоило только раскулачить и выслать хозяев, как потекли молочные реки в кисельных берегах. Еще более «идейные» — это рабочие: они бескорыстны и мечтают о том, чтобы трудиться. Все обожают Родину. О голоде 33-го года — ни слова: все кушают (бесплатно) наваристые щи с большими ломтями хлеба… О всех безобразиях 35—37-го годов — ни слова!..
22. Анатолий Жуков. «Дом для внука». 3 — .
…Колхозники — все честные, все трудятся самозабвенно. Главный герой — инженер — добровольно пошел в деревню, хотя все профессора его зовут в Москву, но… он любит землю и жертвует ради постройки свинарника своим семейным счастьем, т. к. жена — художница и в свинарнике ей работы по специальности нет. Все — на ходулях, ни слова правды…
26. Л. Леонов. «Дорога на океан». 3-.
Оценку я ставлю заниженную, т. к. Леонов — талантливый писатель и от него можно ожидать большего. Написана книга в 1933 — 1935 годах, и это в какой-то степени объясняет ее характер. Сюжет? Мы идем к светлому будущему. Вдали — океан — утопия мирового коммунизма…
29. В. Астафьев. «Последний поклон». 5.
Как все, написанное Астафьевым, замечательно… Так написано, будто ты — рядом и все видишь…
34. В. Катаев. «…Волшебный рог Оберона». 5-.
Сумбурно, ярко… и ужасно близко и понятно: Катаев, как и я, жил в Одес-се, лишь несколькими годами раньше. До боли приятно вспоминать детство!
50. Ю. Бондарев. «Слепой дождь». 2.
Патока с медом. Рассказ ведется от имени девчонки 17—18 лет. Общежитие — подруги — работа. Идеальный бригадир. Идеальное отношение и к труду, и друг к другу. Идеальная дружба. Идеальная любовь.
51. И. Эренбург. «Падение Парижа». 5-.
Книгу прочла «запоем». Очень талантливо и со знанием дела написано! Пусть и слегка тенденциозно (иначе и быть не может!), но живо и даже близко к истине. Я-то помню, как все это на самом деле происходило… И так удивительно, что при Сталине его не посадили…»
В оценке прочитанных книг у Евфросинии Антоновны критерий железный — правда или ложь. Она не писала для чужих глаз — только для себя, но сколько здесь (при всей субъективности) точных и остроумных формулировок!
С ложью она боролась всю жизнь. Постоянно лезла на рожон и получала тумаки за это, ругала себя потом, но ничего не могла с собой поделать — снова и снова заступалась за истину, клеймила клеветников, смеялась в глаза бездушным палачам, доказывала не-правоту тем, кто вообще потерял способность различать добро и зло.
Когда ее осудила «тройка» на рас-стрел, она крикнула им в лицо:
«Правда — как свет! Никогда луч тьмы не проникает в светлое пространство: поэтому ваша ложь боится правды!.. Но все. что бы я ни говорила, вы не услышите… Или — не поймете. Потому что самый глухой — это тот, кто не хочет слышать…»
Ох как ее ненавидели люди с гряз-ной душой, люди, потерявшие совесть, или те, кто руководствовался в своих поступках ложью, звериной похотью и своеволием. Ее кидали в карцеры, пытали голодом и холодом, избивали так, что живого места на ней не оставалось, посылали на самые тяжелые и грязные работы, но душа и совесть ее всегда оставались чистыми.
Вся ее книга пронизана христианским, православным духом. Однако в ней почти нет теоретических рассуждений на темы добра, любви, милосердия и терпимости, то есть того, с чем мы обычно связываем понятие «Христианство». В ней есть просто жизнь, но такая, где все эти постулаты поверяются реальными поступками и поведением героев, их каждодневным бытом, их отношением к работе и друг к другу. Керсновская проповедует деятельное христианство. Христос для нее не ЧТО, а КТО. Сила ее проповеди в том и состоит, что она на примере своей жизни показывает, как можно вынужденную рабскую зависимость преображать в свободное служение духа. Потому и жизнь она воспринимает как испытание, потому и не жалеет, что не убежала из России.
Свою почти добровольную ссылку в Сибирь Керсновская назвала в книге «Великим Постригом».
Когда постригают в монахи, человек трижды должен поднять ножницы, которые нарочно роняют на пол. Будущий монах обязан поднимать их сам, чтобы доказать, что он не насильно, а по своему добровольному желанию отрекается от мирской жизни. Вот и Евфросинии Антоновне трижды предлагали избе-жать высылки, и каждый раз она отказывалась идти против судьбы.
«Великий Постриг» для нее — это метафора. Но жизнь сама претворила этот образ в реальность. Она прожила последние 50 лет, как настоящая монахиня,— в безбрачии, в нестяжании и в послушании воли Божией, неся «в миру» эти три монашеских обета.
Почти всегда она с легкостью (эта легкость, разумеется, кажущаяся) преодолевала любые искушения. И все же было несколько случаев, когда она чуть не поддалась соблазну нарушить тот нравственный закон, по которому она жила.
Первый раз — это когда она решилась было лишить жизни человека. И пусть этот «человек» — садист, негодяй, на совести у которого множество людских душ: все же убийство для Евфросинии Антоновны — это было бы преступлением против собственной свободы, против той системы ценностей, которая ее и делала свободной. Лишившись ее, она становилась рабом своих человеческих слабостей, а именно этот тип рабства для нее наихудший.
В другой раз она решила убить себя…
Из книги Е. А. Керсновской:
«Ну — вот и я! — услышала я голос следователя.— Пошли!»
Совершенно машинально я встала и пошла к двери. Я шла, шатаясь как пьяная; в голове была какая-то неразбериха, и понимала я лишь одно: так больше нельзя! Я не хочу этого видеть! Довольно! Хватит с меня этого отвращения! Люди, миллионы людей лишены всего. Их не рвут раскаленными клещами кровожадные палачи. Их медленно душат бесцветные, равнодушные, глухие ко всему призраки. Не могу я больше! Довольно! Умереть!!!
Смерть, только смерть может изба-вить от этого кошмара без конца…
Все, что произошло потом, так и осталось для меня неясным… Я не карманник! Я никак не могу себя пред-ставить в роли карманного вора… Хорошо помню, как следователь подался вперед и, протянув руку через мою голову, открыл дверь. В это мгновение пола кителя поднялась, и я увидела в кобуре на поясе маленький пистолет. Кобура была расстегнута, рукоять пистолета — возле самой моей руки… Как это получилось, что я двумя пальцами, как пинцетом, неслышно выхватила его и переложила в карман,— это и по сегодняшний день для меня загадка.
Но, говорят, сам Сатана помогает самоубийце… В этом нет ничего невероятного: в таком учреждении, как «Третий Отдел», присутствие Бога не ощущается, а значит… Одним словом, тот Ангел Хранитель, которому, по уверению мамы, она меня ежедневно поручала, просто-напросто «зазевался»…
А я? Что я чувствовала? Что я дума-ла?
Ничего. Или — почти ничего…
Кругом — да и во мне самой — образовалась какая-то пустота и безразличие. Единственное, что осталось в моем сознании,— это уверенность, что не будет больше тюрем на земле и под землей, не будет необходимости отвечать на вопросы, которые я почему-то мыс-ленно отождествляла со щупальцами спрута, копающегося в моих внутренностях… И что для этого нужно сделать? О! Так мало! Я даже не скрывала того, что делаю. Вынув из кармана пистолет, мельком осмотрела его… Отодвинула предохранитель и, на мгновение, задумалась — куда лучше? В висок? В рот? Или слева, в подключичную впадинку? Последнее казалось самым надежным, учитывая малый калибр: пуля может и не пробить кость, но уж сонную артерию разорвет наверняка!
Все это заняло секунду-две — не больше, и, размышляя, я бросила беглый взгляд на следователя. Он что-то просматривал в бумагах, лежащих перед ним. Мне стало даже смешно: вот в глупое положение попадет! В ЕГО кабинете! Из ЕГО пистолета! Ха!
Что заставило меня глянуть в окно? Не знаю… Просто, как-то механически, уже подымая руку с пистолетом, держа палец на гашетке, я скользнула взглядом и…
Все как-то сразу изменилось… Будто в темноте, с которой глаза уже хорошо освоились, вдруг вспыхнул свет! Окно было открыто настежь. Решеток в нем не было… Из окна не было видно ни зданий, ни забора — ничего, напоминающего тюрьму. Перед окном проходили телеграфные провода и чуть ниже — колебалась ветка тополя, серебристого тополя с еще молодыми, нарядными ли-сточками… Небо голубое, каким оно бывает в начале лета, и по нему плывут белые облака, как паруса, надутые ветром. И — как было всегда и как всегда будет — пара ласточек, чье гнездо, очевидно, было поблизости, занималась своим радостным трудом — суетилась, нося мошек своим птенцам, и лишь изредка усаживалась на провода…
Это и было чудо: красота, настоящая, вечная! И простая.
Было небо. Были облака. Была ветка — зеленая, свежая. Были и ласточки. И все это — будет. Будет!.. А меня?., не будет?! Нет. Нет. Еще буду!!!»
Я сижу у Евфросинии Антоновны в каморке и уговариваю ее, что публикация первой части «Воспоминаний» в журнале «Знамя» и некоторых «картинок» с расширенными подписями в журнале «Огонек» поможет будущему полному изданию ее книги. Кивая, она тихо говорит:
— Будь как будет…
— Почему вы постоянно изображаете себя на иллюстрациях со спины, а если изредка анфас, то своего лица вы никогда не прорисовываете? И вообще рисуете себя всегда непропорционально меньше и ниже других персонажей?
— Не знаю. Никогда не задумывалась об этом.
— В вашей книге многие страницы написаны с юмором, да и некоторые иллюстрации не лишены его.
— Чувство юмора часто помогало мне.
И она, что-то вспомнив, молодо засмеялась.
…Приехав в Москву, я полез в словари и с удивлением узнал, что «Евфросиния» в переводе с греческого означает радость.

При копировании материала с данного сайта присутствие ссылки обязательно!

Top.Mail.Ru