Беда в Норильске
Поиск
Выбрать язык
Магазин одежды
Анонс статей
Этот день в истории

Нет событий

Оперативная связь
Архивы погоды

Записи с меткой ‘Беда в Норильске’

postheadericon “Норов Норильска” статья из журнала “Химия и жизнь” номер 4, 1990 год, страницы 34-41

Время чтения статьи, примерно 17 мин.
— Кушайте помидорчики, они специально для вас из Средней Азии привезены!
— Да ну их, там, говорят, все химией отравлено!.. 
Разговор в столовой управления Норильского горно-металлургического комбината. 
НорильскДавно и не мной замечено: нет в российской глубинке более осведомленных краеведов, чем заядлые любители-рыболовы. Никто лучше не растолкует этимологию какого-нибудь мудреного местного географического названия: ведь почти каждое из них так или иначе связано с водой, а следовательно, с рыбалкой.
Первым представителем увлеченного рыбацкого племени, встреченным мною в Норильске, оказался заместитель главного инженера института «Норильскпроект» Валентин Алексеевич Орлов. Нет, объяснил он, никаких нор в этих местах никто не рыл (да и попробуй порой-ка их в вечной мерзлоте!). Длинным деревянным шестом — норилом — здешние рыбаки проталкивали рыболовную сеть под почти круглогодичный речной лед. Вот и назвали здешнюю реку Норилкой, а вслед за ней и город, что возник невдалеке от нее — Норильском.
Сейчас, правда, река официально зовется наоборот, по названию города — Норильской, так что вопрос «кто кого назвал» несколько запутался. Мне больше по душе старое название Норилка, да и горожанам, по-моему, тоже.
QR код этой страницы для быстрого доступа к просмотру на телефоне или планшете
QR Code
Из Норилки город пьет воду и по сей день. Пьет, надо сказать, с удовольствием: чай здесь заваривается неплохо, а пиво варят и вовсе преотменное. И рыба в Норилке все еще есть. Не в таких количествах и не тех размеров, что в былые времена, но ловится рыбка. Норилку комбинат, как может, бережет. Правда, раз в год энтузиасты-рыбаки вроде Валентина Алексеевича норовят умахнуть куда-нибудь километров за сто, на Ламу (живописные окрестности этого озера часто называют Таймырской Швейцарией), а то и подалее: на Кету или Собачье. Уж туда,  достают. Скажем на всякий случай осторожнее: практически не достают…
 В нашем журнале в рубрике «Лицом к лицу с читателем» появилось письмо двух норильчан, такое короткое и отчаянное, что ничего не остается, как повторить его слово в слово:
«Жалко, жалко Волгоград — 1,9 предельно допустимых концентраций… Но себя жаль еще больше: у нас 72 ПДК, в районе детской больницы — 60». И подпись: «Еще живые норильчане…»
Первая реакция на это сообщение у нас в редакции была, поверьте, та же, что и у вас. Тогда же один знакомый профессор-химик, давний наш автор и консультант, с изрядной долей серьезности заметил: «Ну что вы хотите, сернистый ангидрид ведь хороший окислитель, как и кислород. Поэтому им, как и многими хорошими окислителями, можно дышать. Недолго и без удовольствия — но можно!» Мы невесело похохмили, заметив, что в Норильске, судя по всему, первыми решили ввиду дефицита кислорода добровольно перейти на новомодный заменитель…
Если же говорить серьезнее, астрономическим числом превышения ПДК нынче никого особенно не удивишь. Вон, пишут, в Березниках Пермской области дело доходит до 200 ПДК, да не по какому-нибудь сернистому газу, а страшнее: по сероводороду — и то «ничего». Но не в цифрах же, в конце концов, дело, а в элементарной человечности и законности: ну чем же должны начать дышать люди, чтобы кто-нибудь, облеченный властью, наконец решился употребить ее им во спасение?!
С тем и поехал я в Норильск, словно герой галичевой песни на свои Белые Столбы.
ИСТОРИЯ И РЕАЛИИ
В истории Норильска было два судьбоносных события, и оба точно не датированы Первое: в 20-е годы геолог Н. Н. Урванцев отыскал залежи медно-никелевых руд. (Скажем так окончательно разведал — в принципе знали об этих залежах еще полутора веками ранее.) Второе: в 1935 году на одном из совещаний Политбюро ВКП(б) в присутствии самого Сталина решился спор между двумя яркими людьми того времени, Отто Шмидтом и Серго Орджоникидзе. Отто Юльевич Шмидт, в то время начальник Главного управления Северного морского пути, в ведомство которого входило норильское месторождение, считал разумным и дальше разрабатывать его своими силами. Наркомтяжпром Орджоникидзе возражал: никому-де сегодня не по плечу такая гигантская задача, кроме органов щита и меча…
Мнение Орджоникидзе возобладало. (Пиррова, прямо скажем, победа, если вспомнить его собственную дальнейшую судьбу.) Тот год, тридцать пятый, и считают годом паспортного рождения Норильска — хотя как место ссылки раскулаченных крестьян он функционировал по меньшей мере тремя годами раньше. Да и тогда, в тридцать пятом, родился еще вовсе не город, не поселок даже — каторжный лагерь, не более того. Норильскстрой, Норильлаг — кому какое больше нравилось из этих одинаково благозвучных названий.
Темпераментный Серго оказался по своему прав: того, что было содеяно здесь в период 1935-53 годов, и впрямь никому другому, кроме ведомства Ягоды-Ежова-Берии, сделать бы не удалось, просто в голову не пришло бы. И совершенно ничего не поймет в проблемах сегодняшнего Норильска тот, кто хоть на минуту забудет: создавался этот город не как жилище для людей, а как один большой барак, казарма для рабочего скота.
«Превратим весь лагерный контингент в передовиков социалистического производства!» — это из праздничного приказа первого начальника Норильлага В. 3. Матвеева к 20-летию Великого Октября. Был он, Матвеев, тем не менее, начальником далеко не из худших, даже обращался к заключенным на «вы», на каковой излишней интеллигентности, видимо, и погорел впоследствии. Выйдя на пенсию в 1938 году, он недолго наслаждался заслуженным отдыхом в южных краях, — вскоре вернулся в Норильск, на сей раз по этапу, чтобы вскорости умереть здесь в робе зэка. Судьба замысловатая, хотя и не диковинная по тогдашним временам.
Не миновала чаша сия и главного без винного виновника, первооткрывателя здешних месторождений Н. Н. Урванцева. Товарищи по бараку подтрунивали над ним: «Николай Николаич, а нельзя ли как-нибудь этот Норильск обратно закрыть и открыть другой, чуточку южнее?»
Первую очередь Норильского горно-металлургического комбината пустили в 1938 году. В 1942 году, в самый тяжелый период войны, достроили вторую — Большой металлургический завод — тот, что теперь зовется Никелевым. Единственное из всех норильских производств, одряхлевшее сегодня до такой степени, что не подлежит уже никакой реконструкции, а только постепенной ликвидации.
Таких слов, как «окружающая среда», а тем более «экология» тогда, полвека назад, и на «большой» земле никто не произносил, не то что в здешних погибельных местах. Слов, может, таких и не было, а окружающая среда, между тем, была, и экология была. Норильские старожилы помнят, что в самом центре города, на том месте, где теперь Дворец культуры комбината, можно было собирать грибы и ягоды. Сейчас, в наши куда более выигрышные во многих отношениях времена, медики не рекомендуют заниматься этим ближе чем в 30 километрах от города. Впрочем, риск нарушить запрет невелик: растительность вблизи городской черты скудна. Широко и глубоко простер Норильский горно-металлургический комбинат руки свои в дела легкоранимой северной природы.
Для веселья Норильск и сегодня мало оборудован. Мне кажется, ни один кинорежиссер мира не найдет более удачной натуры для экранизации романа Дж. Оруэлла «1984». Я говорил это всем норильчанам, с которыми знакомился, и ни один из читавших роман на меня не обиделся, прочие и подавно. Гулага, правда, нет здесь уже с 1953 года, когда комбинат перевели из-под дрогнувшего ведомства госбезопасности в систему набиравшего силу Минцветмета. Однако нельзя сказать, что отношение к городу и к живущим в нем кардинально изменилось. Сталинизм пустил в этом смысле куда более глубокие корни, чем мы позволяем себе думать. Один, что ли, Норильск такой?
В первый свой норильский день, случайно заглянув в какой-то двор, я неожиданно уткнулся в бесформенную, черную, высотой почти с окружающие здания, похожую на угольный террикон гору. Стоял июнь (хотя и заполярный, с легкой метелью и нулевой температурой), поэтому я не сразу сообразил, что это самый обыкновенный… снежный сугроб. Потом мне растолковали: в продолжение всей зимы (а это без малого круглый год) падающий на город снег не убирают и никуда не увозят — нет для этого техники и не предвидится, — а по-простому сгребают с улиц во дворы. Так что играть норильской детворе, по сути дела, негде: нравится не нравится — штурмуй этот грязный Эверест, вот и вся забава.
Ливневой канализации в Норильске, как и везде на Севере, тоже нет — тем не менее к середине лета снег ненадолго сходит — но, ей-ей, лучше бы ему не сходить, чтобы не видеть никому того беспорядка, бесхозяйственности и безобразия, что открывается при этом взору. Нигде, ни в одном промышленном регионе нашей неистощимой страны не доводилось мне видеть такого обилия валяющихся металлоконструкций и загубленных стройматериалов (хотя, казалось бы, вот уж этим нас никак не удивишь: лежит что-нибудь редко, зато уж валяется сколько угодно!). Кажется, здесь, на норильских пустырях, словно на одесском привозе, при большом желании можно найти хоть атомную бомбу.
Норильчане шутят: у нас-де каждый год месячник очистки города (июль), потом месячник нормальной жизни (август), а после десятимесячник загрязнения. Добавлю: загрязнения скрытного, тайного (ух, чуть было не сказал — вредительского): что ни кинь, сразу завалит, занесет снежком — и до следующего лета…
Вот так и живет этот город. Мрачноватая картина? Что ж, разбавлю ее слегка розовеньким: продовольствием снабжают норильчан по сегодняшним голодноватым временам вполне удовлетворительно. Хотя тут же и опять «очерняющий» мазок: поскольку доходы здешнего населения выше, чем в среднем по стране (крайний север все-таки), стало быть, и цены позволяют себе свирепствовать беззастенчивее, чем повсюду. Захотел помидорчика — а он кусается: кооповский, по 6 руб. килограмм…
Местные жители в основной массе скромны и непритязательны. Они издавна и накрепко приучены не удивляться отношению к себе как к людям второго сорта. Правда, в последнее время все больше норильчан приходит к осознанию этой несправедливости и даже к открытому протесту против нее, что по нынешним местам и вовсе что-то невиданное (если не считать заранее обреченного восстания в 1953 году заключенных, не дотерпевших буквально считанных дней до свободы).
Прогремевшая по рудникам Норильска весной прошлого года забастовка горняков выдвинула чисто экономические требования, что по всем канонам научного коммунизма — признак революционной незрелости. Правда, и здесь оговорка: тогда мы еще были уверены, что бастуют только при капитализме.
Как бы там ни было, протестовать в Норильске пока еще не очень умеют, что, впрочем, вполне простительно: практики-то никакой. По той же причине не слишком убедительны выступления местного Зеленого фронта.
«Мы споем вам песню протеста против того, как функционеры и бюрократы из своих личных корыстных побуждений отравляют воздух нашего города»… Признаюсь, я тоже не больно люблю функционеров и бюрократов, но — давайте же будем объективны! Всего лишь какой-то час ходьбы от Медного до Никелевого, и на всем этом пути в конце любой улицы, по которой идешь, непременно торчит перед тобой или за спиной какая-нибудь дымящая труба-небоскреб. Хорошо еще, если при этом дует какой-никакой ветер,— если же нет, плохи твои дела, будь ты хоть трижды функционер-бюрократ. Он, при всей нашей к нему неприязни, такой же человек и делает в минуту те же самые 15—18 циклов вдох-выдох, что и рядовой гражданин.
СКОЛЬКО ПДК ЧЕЛОВЕКУ НУЖНО?
Ничего не попишешь, так уж природа распорядилась, чтобы медь залегала в земных недрах как правило не сама по себе, несамородно, а в соединении с серой. В процессе металлургического передела эту серу приходится отделять плавкой: металл восстанавливается, сера окисляется. Так и получаются громадные количества двуокиси серы, сернистого ангидрида SO2. В Норильске его кличут от мала до велика коротко и фамильярно: газ. Какие церемонии между своими!
Начнем, не мудрствуя лукаво, со справочных данных. SO2 — «бесцветный газ с характерным резким запахом». Уж это я теперь знаю доподлинно: запах SO2 ощущаешь в Норильске почти беспрестанно: кисловатый, вроде уксуса, с мерзостным, похожим на кровь, привкусом во рту и в горле. Правда, через неделю я поверил большинству местных жителей, уверяющих, что не чувствуют его: сам начал принюхиваться.
Но это, как выяснилось, был еще не на стоящий SO2. Что такое настоящий, я узнал позже, в одном из конверторных цехов Медного завода.
Мне сказали: «Лишней соски нет, так что закройте рот и нос мокрым платком, да постарайтесь не очень дышать — и давайте-ка пробежим тут побыстрее, не задерживаясь…»
Закрылся, постарался не очень, пробежал. Ничего, живой остался. Зато могу теперь вам рассказать, что в больших концентрациях запах у сернистого газа щиплющий, игристый, наподобие уксусной эссенции, если к ней еще подбавить нашатырного спирта. Тут, в цехах, как мне потом сказали, тоже доходит до полусотни ПДК. Причем не той, маленькой среднесуточной ПДК (0,05 мг/м3), что установлена Минздравом для атмосферы жилой зоны, и даже не той, максимальной разовой, что вдесятеро выше (это именно ее имели в виду авторы письма в редакцию, говоря о цифре 72), а третьей, в 200 раз более высокой (10 мг/м3). Той, что имеет право быть в горячем цехе, где за нее и хорошая зарплата, и ранняя пенсия, и увеличенный отпуск, и молоко, и прочие льготы, ради которых молодые здоровые люди сознательно рискуют и тем, и другим.
Конечно, невооруженным носом в таком цехе не очень подышишь,— но ведь и в рези новой маске тоже. Так что нашли компромиссный вариант: маску удалили, попросту оторвали, оставив от противогаза коробку с фильтрующим элементом, да отходящую от нее трубку, снабженную на конце мундштуком, словно у кларнета,— «соску». Через нее и дышит норильский металлург все 6 часов своей рабочей смены. Сколько газа при этом неизбежно попадает в легкие через по-прежнему незащищенный нос, и думать не хочется…
Продолжим, однако, справочное знакомство с нашим главным (если бы единственным!) химическим «героем». Чем грозит SO2 тому, кто часто и подолгу использует его взамен кислорода? Ангидрид раздражает дыхательные пути, снижая их проходимость. Раздражает глаза, вызывая конъюнктивит. Способен вызывать спазм бронхов. При не благоприятных метеорологических условиях (высокая влажность, безветрие) действие его усиливается. При систематическом общении двуокись серы нарушает углеводный и белковый обмен, угнетает окислительные процессы в головном мозге, печени, селезенке, мышцах. Вызывает изменения в железах внутренней секреции, костной ткани, нарушает детородную функцию. Имеются указания на эмбриотоксическое действие. Ну, еще он способствует кариесу и злокачественным новообразованиям… Уж эти мне медицинские термины-вуальки! Нет бы сказать по- людски: импотенция, бесплодие, выкидыши, рак…
Ленин на Ленинском. Начало проспекта. Начало строительства ФОК
После подобных ужасов читатель вправе ждать (и уже, конечно, ждет) не менее ужасающих фактических данных медицинской статистики. Мол, столько-то человек в Норильске ежегодно травится и задыхается. Столько-то аномальных родов, столько-то детских смертей…
Как бы не разочаровать любителей подобных цифр. И вовсе не потому, что всего этого нет. Просто дело в том, что всякая отечественная статистика вообще дело хитрое, медицинская же хитра вдвойне. Скажем, если по так называемой «общей заболеваемости» Норильск несколько превосходит весь огромный Красноярский край в среднем (да при чем тут этот упирающийся южной границей аж почти что в Монголию Красноярский край?! — но вот, поди ж ты, уж коли волею нашего причудливого политико-административного деления Норильск в нем находится, других данных в местном горздраве нет!), то по туберкулезу и, опять же, «злокачественным новообразованиям» край, наоборот, куда болезненнее города. А вот по части детской и молодежной смертности Норильск якобы — из дальнейшего будет очевидна правомочность этого слова — заметно благополучнее России в целом и многократно лучше Средней Азии — спасибо, что хоть не Берег Слоновой Кости взят для сравнения в цифрах горздрава. Не стану замусоривать ваши головы обрамляющей все эти сведения цифирью, поскольку она и вовсе бессмысленна. Да и это-то, как сказал мне заведующий Норильским горздравом С. М. Горячев, рассекречено буквально только-только…
Поначалу мне очень не хотелось усматривать в столь некачественной статистике результат чьей-то злонамеренности,— но в дальнейшем это подозрение переросло в уверенность, а затем, увы, и в констатацию факта. Но не станем торопиться. Предоставлю вам возможность пройти к истине тем же путем, каким шел я. Во-первых, из всех этих «средних» цифр совершенно не видно, кто же именно болеет. Ведь Норильск — город со значительной долей временного, переменного населения. По данным горисполкома, таких неоседлых граждан, приехавших сюда недавно и без намерения надолго обосноваться, в Норильске по меньшей мере 20 тысяч. Нет сомнения, что в основном это как раз и есть те рисковые парни, проводящие свой рабочий день с «сосками» во рту. Не потому ли, кстати, на самом горно-металлургическом комбинате реже всех болеют именно они, рабочие самых вредных, самых загазованных цехов. Им-то бюллетенить совсем ни к чему, равно как и ходить на сборища Зеленого и прочих фронтов. Не за этим ехали — за деньгами, за машиной, за кооперативной квартирой на «материке». А за все это, рассуждают они, можно лет пять-десять и с «соской» побегать, а там ничего, на курортах подлечимся…
Вообще непростой вопрос: с чем сравнивать экологическую ситуацию в Норильске, чтобы сравнение выглядело, как говорят статистики и социологи, репрезентативно. С Москвой? С Запорожьем? С Череповцом?
Унылая контора Норильска
С Россией? Со всей страной?.. Сомнительно все это. Уж больно специфические здесь, в Норильске, условия. Город за Полярным кругом со всеми вытекающими отсюда неприятностями: полгода день — полгода ночь, лето показывается лишь на мгновение, а зима же стока и бесконечна. Если человек в Норильске болеет — то хотелось бы знать, отчего он болеет в первую очередь: от плохого климата или от плохого воздуха. Может, и вовсе зря мы грешим на безвинный сернистый ангидрид, добросовестный воздухозаменитель?
Частично на этот мой вопрос ответили в Норильской санэпидстанции. На СЭС догадались: сравнивать надо — с Дудинкой. В самом деле, это ближайший к Норильску крупный город, всего в сотне километров, а тяжелой промышленности там никакой — следовательно, можно считать, что Дудинка — это как бы «начальное условие» Норильска, такой же Норильск, только с чистым воздухом.
И вот, только теперь (так подумал я в тот момент) наконец-то начались похожие на правду цифры, которых я ждал тогда, а вы ждете сейчас. В Норильске среднестатистическая душа населения страдает заболеваниями верхних дыхательных путей вдвое чаще и дольше, чем в Дудинке. Причем еще известно, что взрослое население Норильска, взятое отдельно от детей, болеет всего лишь на 60 % чаще. Стало быть (это уже мои собственные кустарные вычисления), на долю детей остается все остальное, т. е. маленькие норильчане болеют этак раза в два с половиной больше, чем их дудинские сверстники.
Еще удалось мне выяснить, что в безветренные дни, когда на город ложится тень от факела хоть одного из ближних заводов (Медного или Никелевого), раза в три возрастает частота вызовов «скорой» к горожанам, задыхающимся от приступов бронхиальной астмы.
Ленинский проспект Начало
Вот и вся статистика. Что и говорить, на фоне того, что пишется в последнее время о положении в экологически бедствующих районах нашей страны (Причернобылье, Урал, Запорожье, Приаралье…), все описанное, конечно, ужасает, но не так чтоб очень. После цифры «72» можно было ждать и худшего…
И это худшее происходит! Заранее скажу: дальнейшие сведения я получил уже в Москве. Этого не знают ни в Норильской СЭС, ни в горздраве. Иначе зачем было от меня скрывать? Или так: почему были заинтересованы скрыть? Кто поощряет за такое сокрытие? Или они боятся? Кого?.. Впрочем, каюсь, последний вопрос наивен. Страх, конечно, не пустой. Попробуй потеряй работу в таком городе как Норильск. До конца дней будешь пустые бутылки собирать. Как собирает лидер норильского Зеленого фронта, эколог Виктор Васильевич Рапота…
Словом, то, что я сейчас скажу, я сообщаю как бы не только жителям Норильска, но и тем, кто по роду своей профессиональной деятельности обязан был сделать это гораздо раньше.
По данным Автоматизированной государственной информационной системы «Здоровье» Всесоюзного центра профилактической медицины Минздрава СССР, норильские дети — самые больные дети в стране. В особенности это касается болезней органов дыхания и пищеварительного тракта. Тут Норильску нет равных. По болезням крови дети Норильска занимают четвертое место в стране, по болезням почек — тоже четвертое, по кожным болезням — шестое. По «сумме многоборья» — единолично первое. Такая вот турнирная таблица. Там же, в АГИС «Здоровье», уже имеются исходные данные и по смертности, но пока еще не обработаны (работает эта АГИС, надо сказать, в тяжелейших условиях, буквально на грани подвига) — так что придется потерпеть. Когда будут эти цифры, мы и их сообщим. Хватит людям не знать, что с ними делают.
Казалось бы, что может быть хуже? Но есть и еще худшее. Правда, не для людей. Пока не для людей, или, скажем еще точнее: пока еще не непосредственно для людей.
Человек, как и подопытная крыса, существо все-таки до крайности терпеливое и живучее. Недаром по заболеваемости взрослого населения Норильск — всего лишь двенадцатый из числа городов, охваченных на сегодняшний день программой АГИС «Здоровье». Кроме того, в справочниках двуокись серы числится веществом «третьего класса опасности». Опять-таки, для человека. Но не для всей остальной живой природы.
Даже при небольшом и кратковременном превышении концентрации SO2 в зелени растений, которые им дышат, быстро исчезает хлорофилл, клетки их разрушаются, ткани омертвляются. Пороговые значения терпимости к двуокиси серы для большинства растений лежат намного ниже человечьей ПДК. На Западе уже начали понимать, а у нас только собираются начать: пора уже перестать рассчитывать ПДК по воздействию исключительно на человеческий организм — имея в виду только того человека, который уже родился и живет. Пора подумать и о тех, кто еще не родился. Флора привередливее людей: например, для того, чтобы совершенно подавить рост хвойных деревьев, не требуется десятков ПДК — хватает и одной-двух.
Но самым четким индикатором загрязнения воздуха сернистым газом служат лишайники всех видов — они совершенно не переносят SO2 даже в ничтожных концентрациях и гибнут от него первыми.
Не лучше и с животными. У них SO2 нарушает иммунный статус организма, понижая его сопротивляемость инфекциям.
Итак, понятно, почему хрестоматийная формула тундры «мхи-лишайники, суслики-тушканчики» вблизи Норильска не работает.
«И будут здесь мертвые реки струиться меж черных лесов…» — это из стихотворения норильского поэта Юрия Бариева.
Почему будут — уже струятся. Река Щучья ныне вообще никакая не река, а откровенный канализационный сток комбината. Гибнут или уже почти погибли речки Купец, Наледная…
«Так неужели только умирая, она нам верный указует путь?..» Это строчка другой, совсем юной местной поэтессы, Елены Ягубовой. Она в данном случае, само собой, матушка-природа. Самое страшное, что и эта трагическая картина — не более чем утопия. Ничего она нам не указует, самим думать придется.
ГОРОД-ПРИЗРАК
В книге рекордов Гиннесса ничего не сказано о том, какое самое большое в мире промышленное предприятие. Почему — ясно. Во-первых, многие из них скрывают свои истинные масштабы и даже сам факт своего существования, во-вторых, в разных странах бытуют разные взгляды на то, что считать предприятием, а что группой предприятий, их объединением.
А жаль. Думаю, Норильский горно-металлургических комбинат за почетную строчку в книге рекордов поборолся бы.
В Большом Норильске (это населенные пункты Норильск, Кайеркан, Талнах, Снежногорск) проживает сейчас примерно 267 тысяч человек, из них в самом Норильске 171 тысяча. На 52 предприятиях, входящих в состав НГМК, трудится столь много тысяч человек, что поверьте нам на слово: если из оставшихся вычесть детей и пенсионеров, получится, что почти весь город работает на комбинате — можно даже без «почти».
Скажу больше. Да не обидятся на меня норильчане — но ведь, собственно, и города-то никакого нет. Комбинат — вот уж он, точно, есть. Он владеет в этом городе всем, потому что все в городе произошло от него и для удовлетворения его нужд. Строит в городе только комбинат — все строительные организации в его системе. Учит и лечит — опять же комбинат. Кормит и поит комбинат — у него свои животноводческие, зерноводческие и овощеводческие хозяйства по всему Красноярскому краю, а на молоке и сметане здесь написано сначала «Норильский горно-металлургический комбинат им. А. П. Завенягина», а только потом уже «Молоко» и «Сметана». (К слову говоря, молочные продукты в Норильске весьма вкусны, потому что свой молокозавод комбинат купил за валюту в Финляндии.) Комбинату же принадлежит и норильский аэропорт Алыкель, и единственная в здешних местах стокилометровая железнодорожная веточка Норильск — Дудинка, история строительства которой, если ее написать, ужаснет не менее «Колымских рассказов» Варлама Шаламова. Да, чуть не забыл: подавляющее большинство работников Норильского горисполкома и горкома партии — бывшие специалисты комбината — что, в общем, неплохо, так как обещает вполне здоровые трудовые навыки. Однако горожане не всегда это понимают — нет-нет да и обзовут свой горком КПСС «филиалом комбинатского парткома»…
Комбинат окружает город со всех сторон плотным кольцом, и не одним. С запада — Медный завод (оттуда тянет ангидридом преимущественно летом), с юга — Никелевый завод и аглофабрика (зимой), с юго-востока — ТЭЦ, откуда несет окислы азота. Вот такие шипы у здешней розы ветров.
Так что норильчан трудно разделить на тех, кто дышит газами только поневоле в свободное от работы время, и тех, кто занимается этим еще и на работе за северную надбавку и прочие блага. Очень многие успешно чередуют первое со вторым.
Но все это — только одна из причин, по которой давайте-ка сразу договоримся не обсуждать всерьез вопрос о ликвидации комбината, или, скажем, об эвакуации его в другую местность. То и другое явно невозможно, ибо первые, по кому ударило бы подобное лихое решение — это те, кто сегодня дышит его выбросами. Норильск принадлежит комбинату, что называется, со всеми своими потрохами, и порознь, видно, никогда им не жить.
Открыто обсуждать проблемы этого города и сегодня возможно не без труда (Судьба статьи, которую вы сейчас читаете, не оказалась в этом смысле исключением.) Норильск по сей день город закрытый. Не предъявив пограничникам командировочное удостоверение со специальным милицейским штампом-пропуском, из самолета здесь можно не выйти. Не знаю, какое командировочное удостоверение потребовали несколько лет назад у приезжавшего сюда с визитом тогдашнего премьер-министра Канады Пьера Эллиота Трюдо.
2017 год Переход труб через дорогу Норильск
— Что ж,— сказал премьер-министр, осмотрев город и комбинат,— и у нас в Канаде есть крайние северные районы, где условия жизни и труда людей так же тяжелы, как здесь у вас. Но только чтобы попасть туда на работу сроком на пять лет — а дольше трудиться там запрещает наш канадский Минздрав — нужно пройти очень строгий медосмотр. Детей и женщин туда вовсе не пускают, разве что очень ненадолго, в гости. Ну, и отработав в тех местах свои пять лет, человек обязан уехать — но он не в обиде, потому что и так уже заработал весьма круглую сумму…
Слушая премьер-министра, мы словно заглянули в свое собственное светлое будущее, когда наша экологическая и прочая сознательность возрастет до такой степени, что и мы сможем позволить себе канадский вахтовый метод.
Согласитесь, если каждый заграничный политик, которого мы допустим в какую-нибудь из наших закрытых территорий, расскажет там хоть что-нибудь в таком роде, все мероприятие уже по одной этой причине будет стоить свеч.
2019 Опоры из бетона со стальными трубами
Полсотни лет назад, когда ведущий сюда енисейский речной путь работал без обратных билетов, взаимная повязанность города со своими людьми — жизнью и смертью — ощущалась, конечно, куда выпуклее, трагичнее, хотя и не тревожили никого факелы чадящих труб: иных забот хватало…
В Норильском краеведческом музее (который, кстати, тоже официально называется музеем истории комбината и промышленного района) мне сказали, что архивы госбезопасности по тому времени и теперь лишь слегка приоткрыты, поэтому оценивать число заключенных и погибших здесь можно только «на глазок». По прикидкам норильского старожила, бывшего зэка, ныне писателя А. Л. Львова, в Норильлаге побывало не менее 250 тысяч рабочих-заключенных — а возможно, что вдвое больше. Точнее пока не знает никто. Известно лишь, что каждый день в течение многих лет в Дудинку приходила баржа, трюм которой был, словно дровами, набит людьми. Во время плавания, продолжавшегося полтора месяца, их кормили затирухой (подсоленная взвесь муки в енисейской воде), так что из 600 человек (больше, хоть плачь, в баржу не вмещалось) оставалось в живых от силы 450.
В мерзлом грунте здешних рудников и отвалов покоятся останки еще каждого четвертого из благополучно доплывших. В основном хоронили их (если хоронили) на двух кладбищах. Одно над старой частью города, на горе Шмидта, у знаменитого урванцевского Нулевого Пикета, где в памятную стелу, по завещанию геолога и его жены, навечно замурованы урны с их прахом. Отсюда когда-то начали разрабатывать норильское месторождение, отсюда начался и город.
Тут же и старое, аварийное, наполовину ушедшее в землю здание краеведческого музея, в фойе которого стоит очень красивая и совершенно лживая диорама города Норильска, изображающая его таким, каким он заведомо никогда не может быть, с какими-то лучезарными небоскребами на горизонте — там, где согласно данным геологической разведки, никакое строительство вообще невозможно. Говорят, диораму эту делали к какой-то международной выставке, где ее должна была увидеть г-жа Маргарет Тэтчер. Говорят, ей понравилось.
Хвостохранилище Лебяжье. Дамба
Другое кладбище с противоположной от города стороны — там, где сейчас одно из громадных, напоминающих горные хребты, комбинатских хвостохранилищ (хвосты — это отходы рудопереработки, пустая порода), неподалеку от места, носящего странное, слабо вяжущееся с пейзажем имя Лебяжье.
Без доброго местного провожатого и авто машины ни того, ни другого кладбища (вернее, мест, где они были) не найти. На месте первого из них свалка строительного мусора, на месте второго — склад автобазы. Значит, представляю себе: некто твердым начальственным голосом отдавал бульдозеристам приказ очистить территорию от никому не нужных могильных камней, и бульдозеристы исполнили все в точности и в срок. А в самом сердце современного Норильска, перед внушительным и внушающим почтение зданием Управления НГМК — там, где по всякому нормальному людскому чувству долга и логике место памятнику жертвам Гулага — равнодушный бесформенный камень с унылой, что-то ненужное обещающей надписью…
Послушайте, а может, и вправду пока еще слишком сложно для нас и не заслужено нами новое иностранное слово — экология? Может, рано нам помышлять о чистоте воздуха, которым дышим,— да и вообще, о какой-то второстепенной физической, материальной чистоте?
А не начать ли с того, что в собственных душах, в собственной совести элементарную чистоту навести?
Михаил САЛОП, специальный корреспондент «Химии и жизни». Окончание следует

При копировании материала с данного сайта присутствие ссылки обязательно!

Top.Mail.Ru