Гыдоямо
Поиск
Выбрать язык
Анонс статей

Записи с меткой ‘Гыдоямо’

postheadericon Охват Карского севера. Макс Зингер. Журнал “Смена” № 213, январь, № 214 январь и № 218 март 1932 год

Время чтения статьи, примерно 22 мин.

01_-_1932_1Охват Карского севера

Макс Зингер| опубликовано в номере №213, Январь 1932

Комбинат Северного морского пути – Комсеверпуть – освоитель необжитых окраин Советского союза проложил дорогу морским пароходам через ледовитое Карское море. Он призвал для этого людей науки и отважных моряков и летчиков. Люди науки изучили повадки коварного Карского моря, летчики указывали морским кораблям свободный от льдов путь из европейских морей через Карское к портам Сибири – Игарке на Енисее и Новому Порту на Оби. Игарка и Новый порт – новые советские порты, где иностранные пароходы грузятся сибирским высокоценным лесом, давая взамен социалистической стране валюту. Одновременно Комсеверпуть устанавливает ряд новых зимовок и факторий на берегах Карского нелюдимого моря. За последние два года шхунами Комсеверпути были высажены зимовки на острове Шокальского, в шхерах Минина, северо-восточнее острова Диксон, в Пясине и на мысе Михайлова. Заветной мечтой Комсеверпути является высадка зимовки на крайней северной точке нашего материка – мысе Челюскина. Карское море богато рыбой и морским зверем – тюленем, белугой, а на берегах его водятся песцы, шкурки которых – высокоценный валютный товар. Зимовки Комсеверпути промышляют зверя на берегах Карского моря и ежегодно сдают свой промысел приходящим к ним раз в лето морским пароходам.

На реке Юрибее, впадающей в Гыдоямский залив Карского моря (между Енисеем и Обью), Комсеверпуть два года назад создал первую факторию. Не только обменивать пушнину на предметы первой необходимости призваны фактории. Они должны одновременно служить рассадниками социалистической культуры на далеком и необжитом Севере Советов.

Рыбные богатства Гыдоямо заставляют Комсеверпуть предполагать здесь будущую полярную Астрахань. Комсеверпуть приступает к организации в этом крайнем северном пункте донецких колхозов из туземного и русского населения.

Обо всем этом рассказывает в своих очерках Макс Зингер, летавший из Красноярска над Енисеем В Карское море – остров Диксон – Гыдоямо и обратно.

2«Комсеверпуть 2» летит на крайний север коротенькая навигация в Карской море заканчивалась. Оставалось всего лишь несколько недель для плавания между полярным портом Игаркой на реке Енисее и проливом Югорский Шар.

- Дули южные ветры. Но даже и при них кромка льда держалась на параллели острова Диксона, и суда, приходившие в «Игарку в первых числах сентября, видели лед за островом Вилькицкого. Шхуна «Белуха» разбила стойкое стремление и чаяния своего отважного экипажа. Она разбила мечты моряков о непроходимый лед. «Белухе» не удалось обогнуть мыс Челюскин и благоразумие заставило командование шхуны менять курс на запад.

Вторичный поход шхуны «Белуха» к устью Лены с запада на восток великим северным морским путем был отставлен, и шхуна шла на Диксон.

О Чухновском – командире воздушного корабля «Комсеверпуть 1», ветеране Карского севера – не было никаких известий. Он базировался на горючем, которое хранилось на верхней палубе «Белухи». Но «Белуха» возвращалась, не найдя дороги во льдах, к устью Лены. Значит и рейд Чухновского на северо – восток Таймыра был невозможен. Карское море, не пожелал, как в прошлом году, предоставить в сентябре водные площадки для посадок и взлета самолетов севернее шхер Минина. Последнее радио со шхуны «Белуха» сообщало о ряде разведывательных полетов Чухновского на север от шхер Минина. Воздушная разведка дала неутешительные сведения. Проход к архипелагу Мадендорфа был закрыт тяжелым льдом.

3Воздушный корабль «Комсеверпуть 3» продолжал ходить в ледяные разведки, указывая свободный от льдов путь иностранным и советским лесовозам из Югорского Шара к Диксону. Отсюда из Енисейского залива морские пароходы сами шли без проводки к устью Енисея и восемьсот километров поднимались по величайшей, широчайшей и глубочайшей реке вверх, в полярный порт Игарку. Здесь, в Игарке, три лесозавода пилили ангарский, енисейский и нижнетунгусский лес по размерам, заказанным заморскими державами. Игарка поставляла на внешний рынок лесной товар в обмен на валюту, в обмен на оборудование для фабрик и заводов, на машины для индустриализации неохватного сельского хозяйства Союза.

Игарский пиломатериал был самым лучшим строевым лесом во всем Союзе республик. Вместо того, чтобы перегружать лес с барж на пароходы его большею частью грузили прямо с биржи лесозаводов. Он был без сини, без метина, отлично оторцован, не побит, не загрязнен. Игарский лес забивал все другие пиломатериалы на мировом лесном рынке и не знал себе соперников.

Жизнь на Крайнем севере с его коротким летом, осенними туманами и дождями, длинной зимой с пургами, шестидесятиградусным морозом и полярной ночью была тяжела и угнетала человека. И (многие, шедшие на север за «длинным рублем» – за большими заработками, торопились попасть отсюда скорее на первые отходящие пароходы, уйти наверх, к Красноярску.

Чтобы изгнать постоялицу Севера – цингу, сюда в Игарку завезли молочный скот, сибирских и холмогорских коров, а на Самоедском острове по ту сторону Игарской протоки раскинулся совхоз, который должен был давать свежие овощи зимовщикам Крайнего севера.

Но и здесь, на Севере, грузчики – ударники Игарки превысили нормы ленинградского порта, и пароходы, пришедшие первыми в навигацию 1931 года, уходили отсюда без простоев. Надо было обеспечить жителей Игарки домами на зиму. Для стройки не хватало гвоздей.

01_-_1932Радио, перекидывавшее слова о гвоздях по волнам эфира из Игарки в Красноярск, не имело успеха. Требовались живые слова и живые люди, чтобы настоять на получении гвоздей для Игарки.

Воздушный корабль «Комсеверпуть 2», разведчик льдов Карского моря, разведчик бесконечных лесов Сибири, письмоносец и доктор окраин Севера Советов должен был лететь в Красноярск за гвоздями, обеспечить их доставку в Игарку до конца навигации.

И он добился разрешения этой ответственной задачи. Красноярск посылал в Игарку гвозди.

Теперь воздушному кораблю «Комсеверпуть 2» предстоял полет на Крайний север из Красноярска на Диксон и Гыдоямо, факторию на реке Юрибей, на полуострове Ява. Фактория в Гыдоямо была самой молодой и наибольшей на всем Карском севере.

Карская кампания еще не закончилась, а «Комсеверпуть 2» налетал уже двадцать восемь с половиной тысяч километров.

Необходимо было инспектировать работу крупнейшей фактории Севера – Гыдоямо для того, чтобы установить тесную связь между новым населением, пришедшим в факторию, и туземцами – кочевниками.

Рабочие игарских лесозаводов выполнили взятые на себя обязательства. Три игарских лесозавода напилили девять тысяч стандартов лесоэкспорта. Игарка могла уже предъявить больше экспортного товара, чем это требовал экспорт.

Штаб содействия лесоэкспорту, организованный в Игарке, возглавив энтузиазм рабочих нового города, ликвидировал намечавшийся прорыв.

Игарка, выросшая за два года в глухой тайте, теперь насчитывает до двенадцати тысяч жителей. Игарка была замечательна тем, что в период своего строительства она одновременно была уже производящим пунктом, давая иностранным пароходам лес своего игарского распила. Игарка становилась опорным пунктом дальнейшего освоения и штурма необжитого Севера Советов.

Из Красноярска «Комсеверпуть 2» должен был лететь по маршруту Енисейск – Подсменная Тунгуска – Туруханск – Игарка – Диксон – Гыдоямо и обратно.

Накануне отлета из Красноярска весь эки – паж был на самолете. Воздушный корабль набирал полный запас горючего, которого должно было хватить на десять часов полета.

Борт – механик Побежимов вместе с пилотом Страубе работали у носового мотора, который пошаливал, чихал и присвистывал.

Утром в шесть часов девятого сентября командир воздушного корабля Липп произвел побудку экипажа и участников перелета.

Так поздно – девятого сентября – самолет никогда не уходил с юга на север, не отрывался от зеленых берегов к голым скалам, запущенным свежим снегопадом.

Оперившиеся птицы на Енисейском севере уже собирались в табуны, чтобы уходить отсюда через одну – две недели на юг. А мы летели им навстречу, будто менялись местами.

ЛЮДИ – ПТИЦЫ

«Комсеверпуть 2» – двухмоторный воздушный корабль – был построен в Италии и прошел в СССР летом над Средиземным и Черным морями. Из Черного моря «Комсеверпуть 2» пролетел над реками европейской части Союза и опустился в Архангельске. Это было в августе 1930 года.

«Комсеверпуть 2» провел Карскую кампанию и улетел на зимовку в Красноярск. А на следующее лето его повели на север пилоты Липп и Страубе, летнаб Петров и борт – механик Побежимов.

Воздушный корабль вместе с экипажем составлял единое живое одухотворенное существо. Летчик – наблюдатель был его зорким оком, пилоты – мускулами, а борт – механик – его сердцем. Летчик – наблюдатель указывал путь самолету над безымянными реками, над ржавчиной болот, над голубеющими озерами, над морем, закрытым ледяными полями или вспененными беляками волн.

Перед летнабом висела маленькая передвижная карта, по которой был заранее намечен путь корабля. Только в зависимости от силы и направления ветра приходилось отклоняться от обычного маршрута, чтобы лучше использовать ветер, чтобы заставить его не мешать, а помогать полету людей – птиц.

Карта, компас, указатели скорости и высоты да обыкновенные часы – вот приборы, которые находились носовой кабинке летнаба – навигатора воздушного корабля. Летнаб разрешал в воздухе авиационные задачи: как лучше спрямить, срезать угол тайги и покороче дойти к намеченному месту посадки. Летнабу были известны маршрут полета, направление и скорость ветра, а смелые пилоты соглашались вести самолет в любую погоду.

У воздушного корабля были сердце, глаза и мускулы, но у него был и остро – отточенный и напряженно – работающий ум. Скорость его мысли не отставала от скорости полета корабля, чтобы не терять и секунды на размышления. Если у каждого животного один мозг думает за весь организм, то на «Комсеверпуть 2» за весь дюралюминиевый организм, за жизнь людей и самолета думали сразу четверо. И все четверо, решая каждый задачу, прислушивались даже во сне к неизбывному стуку двух гигантской силы моторов. Даже сквозь вату проникал в уши грохот винтов самолета. Тысяча двести лошадиных сил несли самолет в воздухе с людьми и тяжелым багажом.

При шестичасовом непрерывном полете пилоты несли часовую вахту. Один управлял самолетом, другой спал, откинув голову на гар – грот пилотской кабины. Только летнабу да борт – механику редко удавалось заснуть. Летнаб мог прикорнуть в своей кабине, если погода была ясная и путь хорошо знаком пилотам» А борт – механик ложился на баки возле пилотской кабины, когда моторы работали, как часы. И каждый раз, ложась отдыхать, борт – механик ставил об этом в известность ведущего пилота. Разбудить борт – механика не стоило труда. Одна – две «горки» и борт – механик был уже на ногах.

Неожиданный спуск и столь же неожиданный подъем самолета на большую высоту – то, что пилоты называли «горкой», человек чувствовал во сне, как и наяву.

Пилоты вызывали к себе борт – механика такими «горками».

Стук моторов равномерный и нескончаемо тягучий, был пульсом искусственной птицы. По стуку люди – птицы определяли здоровье самолета, его моторов. Побежимов, борт – механик корабля, был его доктором, сиделкой, склонившейся над моторами.

Малейший крен самолета каждый пилот чувствовал всем своим существом и элеронами – подвижными частями крыльев – и рулем глубины поправлял лет корабля.

Временами казалось, что самолет, завидев что – то на реке или в тайге, будто живой присматривается к низу, скланяясь то на левое, то на правое крыло.

Самым молодым, полным радости жизни, на воздушном корабле шел пилот Страубе. Ему было всего лишь двадцать восемь лет. По окончании средней школы он ушел в военно-морское училище, где проучился около трех лет и перевелся в высшую школу летчиков – наблюдателей. Страубе окончил не только эту школу, но также и высшую военную школу воздушной стрельбы и бомбометания и школу морлетов. Он получил персональное назначение в тяжелую эскадрилью на Черном море и вскоре был переведен на родную Балтику. За год до знаменитой спасательной экспедиции ледокола «Красина» Страубе был произведен в старшие летчики. Страубе шел вторым пилотом воздушного корабля «Красный медведь», которым командовал Чухновский. Экипаж корабля, искавший дирижабль «Италия», обнаружил во время воздушной разведки группу Мальмгрема на льду Свальбарда и дал знать о ней на ледокол. За подвиг во льдах экипаж «Красного медведя», в том числе и пилот Страубе, был награжден орденами Красного знамени. Позднее он принимал участие в воздушной экспедиции по спасению летчика – американца Эйельсона и провел три карских – кампании.

Командир «Комсеверпути 2» Липп был самым старшим в экипаже воздушного корабля. Он воевал с Юденичем и был членом ревкома, членом тройки в Красном селе. Он закончил ленинградскую школу авиамехаников, теоретическую школу авиации в городе Егорьевске в ста километрах от Москвы, самарскую школу морлетов и авиационные курсы при военно-морской академии. На линкоре, подлодке, эсминце и заградителе он проходил практическое плавание и незадолго перед своим первым полетом на север закончил курсы усовершенствования комсостава Военно-воздушной академии имени Жуковского. Липп командовал разведывательным отрядом, откуда был натравлен на работу во Всесоюзное объединение гражданского воздушного флота.

Перед каждым полетом слышно было, как Страубе, закончив паковку ушей и затянув ремешком шлем, полуобернувшись к моторам. кричал борт – механику:

- Давай кормовой! Побежимов немедленно отвечал:

- Даю задний! – и исчезал по лестничке наверх к моторам. И через секунду, со свистом разрезая воздух, уже вертелся кормовой винт корабля, содрогая корпус самолета. С начала октября Побежимов работал механиком в авиации, дрался на фронте под Гатчиной и с чехословаками в Самаре. Он работал на всех авиамоторах, начиная с исторического «Гнома». На первом аэроплане, который прилетел на остров Врангеля, борт – механиком шел Григорий Трофимович Побежимов. За этот исторический полет на «Юнкерсе 13» он получил высшую награду – орден Красного знамени.

В Карское Побежимов летал два раза.

Когда снижался самолет и задним реданом лодки резал вспененную воду, летнаб в носовой кабинке готовился уже отдавать якорь, ожидая остановки корабля. Летнаб и выбирал всегда якорь перед полетом. Лев Васильевич Петров, летнаб «Комсеверпути 2», начал летать с 1917 года. Улетая на красный фронт, имел однажды аварию, сломал ногу и два ребра. Петров прошел службу в авиации, начиная с помощника моториста. За работу на турк – фронте он был награжден орденом бухарской звезды и на красном фронте был начальником штаба Сводной авиагруппы. Лучшие свои молодые годы Петров провел на красном авиационном фронте.

В. Карской экспедиции Петров шел навигатором во второй раз.

Таковы были люди – птицы с воздушного корабля «Комсеверпуть 2».

На стоянках задорно – веселые и сосредоточенно – серьезные во время полета, воздушники всюду, где они появлялись, привлекали к себе общее внимание и расположение.

Однажды на стоянке в Енисейске, когда воздушники проходили с песнями по бульвару на – бережной, к ним подошел один человек и тихо сказал:

- Товарищи, нас замечают!

Этим самым он хотел сказать, что летчики пьяны и все это видят.

Он не понимал, этот тупой мещанин, что налетавшись вдоволь люди пели, как поют птицы, когда с швами не выразить радости жизни. (Продолжение следует).

Страница 27 статьи " Охват Карского севера". Макс Зингер. Журнал "Смена" № 213, январь 1932 год

Страница 27 статьи “Охват Карского севера”. Макс Зингер. Журнал “Смена” № 213, январь 1932 год

Страница 28 статьи " Охват Карского севера". Макс Зингер. Журнал "Смена" № 213, январь 1932 год

Страница 28 статьи “Охват Карского севера”. Макс Зингер. Журнал “Смена” № 213, январь 1932 год


Продолжение

02_-_1932_1Куда течет Енисей

Люди и багаж уже на самолете. Уши заложены ватой. Небольшой моторный катер вывел самолет из самого узкого места затона. Воздушный корабль приготовился к взлету. Каждый занял свою позицию. Впереди, в носовой кабине, поместился летнаб, за ним – два пилота в пилотских кабинах, у моторов – Побежимов и в кормовом отсеке – участники перелета.

- Давай кормовой! – крикнул Страубе, чуть привстав с сидения.

- Даю задний! – ответил Побежимов, и сначала медленно, будто нехотя, завертелся кормовой винт, со свистом разрезая утренний воздух.

Самолет зарулил к выходу из затона на простор Енисея. И когда показался Енисей, загрохотали вдруг сразу оба мотора самолета, и два винта запели громогласно, заглушая все остальные звуки густонаселенного города.

Перегруженная горючим машина долго бежала на отрыв, забаламутив, вспенив огромную реку.

Небольшой вираж над городом, и мы пошли на Север, куда течет Енисей.

Небо было пасмурно. Здесь, под нами, где некогда шумели леса, еще недавно охотились красноярские старожилы. Но повывел леса человек, сделав Красноярск городом ветров. Мы летели над безлесым Енисеем. Летнаб прямил, слезая большой угол суши Сухобузима.

Вместе со мной в ставке сидел на чемодане профессор – оленевод, знаток Севера, Керцелли. Он летел для работ на крайнем севере Енисея.

- На шаре лететь приятнее, – писал мне профессор в воздухе.

- А вы летали? Куда? Откуда? – спросил я запиской.

От треска моторов не слышно было даже собственных слов. Мы открывали рот и оставались немы.

- Лет сорок назад, в Одессе, на воздушном шаре, с одним итальянцем, за двадцать пять рублей, – ответил мне профессор.

- Куда?

- Недалеко. Спустились километрах в сорока или пятидесяти от Одессы. Мы слышали на воздушном шаре все, что творилось внизу под нами, и в то же время совершенно не ощущали ветра, потому что неслись с его скоростью. Нам казалось, что в воздухе полный штиль.

66696Всхолмилась, взбугрилась под нами бурая земля. Черными, желтыми и красными квадратиками притихли полоски пашен.

На узком извилистом притоке Енисея раскинулся небольшой поселок.

Не видать Енисея, мы ушли от него далеко. Тяжелая морская машина летит сейчас над сушей.

- Где Енисей? – запрашивает меня запиской сосед.

- Направо, – отвечаю я.

В третий раз я покрываю уже на самолете расстояние Красноярск – Игарка.

Самолет падает на правое крыло и виражит поближе к Енисею. На горизонте видна узкая желтая полоса, но мы идем не на нее, не туда, где светит солнце. Нам путь – на Север, закрытый сейчас поволокой хмары, к пескам, скалам, к лесотундре и тундре, на факторию Гыдоямо, в Карское море.

Мой сосед еще хватается с непривычки за стойки во время виража самолета. Но он скоро привыкнет, освоится с нравами машины – победительницы воздуха – и будет сидеть спокойно, что бы ни делал пилот, поправляя лет корабля.

Не видать Енисея! Но туман, поднявшийся над ним, расчертил ватой в небе его дорогу. Облачная дорога в небе повторяет путь Енисея в камнях и песках, и этот облачный путь виден издалека.

Побежимов лезет к моторам, и сразу громче зарокотала машина.

Мой сосед харчит копченую снедь и беспощадно расправляется с витаминами – огурцами и помидорами. Напрасно я шлю ему предупредительные записки о том, что, это – неприкосновенный запас. Остается только последовать его примеру.

Облака остановились, будто заснули, на поднявшихся берегах Енисея.

- Не бросайте ничего из аэроплана! – предупреждает запиской Побежимов людей в кормовом отсеке.

Моряки на пароходах, а летчики на воздушных кораблях не любят пассажиров. Их, собственно говоря, и не за что любить. На морском или воздушном корабле во время качки они делают одно и то же. Морская болезнь на море и воздушная – в воздухе вынуждают многих пассажиров отдавать концы, травить, ликвидировать ранее времени принятую накануне пищу.

И Побежимов, который любит порядок и чистоту в машине, всегда и неизменно любезно выставляет новичкам ведро на всякий неприятный случай.

Опять над лесом прилег туман, расстелив свое мохнатое покрывало. Местами за ним не видно ничего. Мы проходим сейчас самые узкие места, где невозможна посадка на реку, а по каменистым берегам насторожилась, словно выжидая добычу, островерхая, темно-зеленая тайга.

Чуть теплится свет из сумрака неба. Это далеко за облаками ползает солнце.

Ведет корабль Страубе. Его вахта. Склонив голову в коричневом шлеме на гаргрот, спит командир Липп. Промелькнул Маклаковский лесозавод, а самолет все мчит над тайгой и Енисеем. Вон забелели дома на берегу.

Это – Енисейск!

Мы низко кружим над городом, собирая все его население к набережной Енисея – посмотреть на воздушного гостя.

Самолет кружит над городом, выбирает лучшее место для посадки.

Мягкий удар задним реданом по воде, и мы плавно скользим к берегу, где стоят бочки горючего для самолета.

Сюда бежит вся толпа с набережной.

Воздушный корабль «Комсеверпуть 2» покрыл расстояние Красноярск – Енисейск, свыше четырехсот километров, в два часа.

На несущей плоскости воздушного корабля – весь экипаж. Подняли капот и смотрят в носовой мотор. Что – то случилось!

- Машина сегодня никуда не пойдет! – вдруг заявляет командир. – В воздухе сгорел один клапан носового мотора, остальные клапаны пропускают. Ремонт отнимет не менее суток. Придется ночевать в Енисейске. Сменим клапаны и тогда посмотрим, сможем лететь или нет. Носовой мотор барахлит.

02_-_1932_21110Ночевка в Енисейске

Мы устроились на ночлег в пустой конторе лесосплава Комсеверпути. Двухведерный самовар пыхтел, как паровоз, сияя своим никелевым покровом. На столе раскидались ломти хлеба и всякой снеди. В несколько минут просторная комната превратилась в самую настоящую харчевню, где было дымно, грязно и накурено.

На полу разложили овчинные полушубки – это были наши походные постели.

- С носовым мотором плохо, – заявил командир Липп. – Я вам должен сказать, товарищ Лавров, что положение очень серьезно и что у нас в военной авиации не допустили бы летать на таком самолете. Четыре клапана в носовом моторе пропускают, направляющая втулка клапана разболталась! Новые винты ни к черту не годятся и придется их заменить старыми в Игарке. Я старым верю больше новых. На новых пролезла краска, и они так плохо сцентрованы, что получается тряска моторов. У нас в военной авиации тех, кто летает на такой машине, и тех, кто посылает такую машину на работу, отдают под суд.

- Скажите, вам очень нужно на Север? – спросил вдруг Липп.

- Я вас не могу заставить лететь на неисправной машине, – сказал Лавров. – Но на Север я все равно попаду. На лодке ли, на боте – все равно попаду на Север. Я могу рисковать только собой, но не вами.

Липп отошел от Лаврова к летчикам. Воздушники стали совещаться.

- Так мы летим или не летим? – спросил Лавров подошедшего снова Липпа.

- Клапаны пропускают! Возможен пожар в воздухе! Может вспыхнуть горючее! Как командир я ставлю вас в известность о состоянии самолета. Однако мы решили лететь!

- А как нам держаться во время пожара?

- Сидеть спокойно.

- А мы не можем вам чем – нибудь помочь? – Сидите спокойно и ждите посадки, – сказал Липп.

- Не долетим ли мы до Игарки?

- Думаю, что долетим.

- А на Север?

- Гарантировать не могу. Полет до Игарки покажет.

Летная машина была поранена в боях за освоение необжитого Севера. Текла лодка самолета, хватившего грунта, подались, подогнулись правые стойки, поддерживавшие моторы. На одну из стоек, которая подогнулась сильней, был наложен стальной бандаж. А теперь сдавал носовой мотор.

- Ну, мы долетим до Игарки, попадем на Диксон, и у него откажется вдруг работать носовой мотор? Ведь придется же заморозить машину, придется ей зимовать в незащищенном месте, – горячо говорил один из участников полета. – Не лучше ли отправить машину сейчас же на зимовку в Красноярск? Ведь носовой мотор негоден, и в военной авиации на таких моторах не летают!

- Мы долетим до Игарки, побываем на Диксоне, облетим Север и вернемся в Красноярск на зимовку, – вскочил – с места пилот Страубе, самый молодой и горячий воздушник. – Не на таких моторах летали! Не так еще чихали и свистали моторы. И ничего! Сами целы и машин не угробили.

- Во всяком случае, никто из нас не хочет ломать себе шеи, – сказал бортмеханик Побежимов. – Садясь в самолет, мы каждый раз твердо уверены, что взлетим хорошо и сядем как следует, выполнив задание на сто процентов. Мы, если хотите знать, можем на Крайний север лететь и без двух клапанов. Но машину зимовать не оставим на произвол судьбы. Надо понять психологию авиационных людей. Авиационный человек машины не бросит. На плаву, как глиссер, но уйдем из Карского моря, хотя бы на одном моторе.

- Я ничего не боюсь в воздухе. Мне многое пришлось повидать за свои летные годы, – сказал Липп. – Но пожар в воздухе – штука неприятная.

Усталость взяла свое, и, раскидавшись на полушубках, участники полета заснули тяжелым сном, будя друг друга стонами и вскриками.

- Гриша! Проверь огнетушители, – сказал Липп Побежимову, проснувшись раньше всех.

Никто не был уверен в возможности продолжения полета на Север. Не унывал один только Страубе, и порой казалось, что даже верхом на палочке этот пилот возьмется облететь Север, если будет только дано соответствующее задание.

- Пора вставать! – сказал громко Липп. В окна глядело серое раннее утро. Стекла окон запотели, и в комнате было так же холодно, как и на дворе. Ко мне подошел Липп.

- Мы долетим до Игарки! Мы полетим на Север! Мы сами исправим мотор!

Лавров предупредил профессора Керцелли:

- Сергей Васильевич! Машина наша стала ненадежной. Сдает носовой мотор. Возможен пожар в воздухе. Полет опасен. Решайте сами вопрос: если не хотите лететь, – мы доставим вас обратно в Красноярск.

- Мне уже шестьдесят лет, – сказал профессор, – я достаточно пожил и не претендую на бессмертие. К тому же, я немного и восточный – человек. Кисмет! – ответил по – восточному профессор.

- Кисмет! Судьба! Я полечу! – повторил Керцелли.

- Бычков! Вы летите? – спросил Лавров другого пассажира.

- А вы? – спросил Бычков.

- Лечу.

- Ну, и я полечу!

И мы все пошли на самолет.

02_-_1932_2700«КОМСЕВЕРОПУТЬ 2» ПРОДОЛЖАЕТ ПОЛЕТ

- Будем ли мы пробовать моторы перед полетом? – спросил Страубе командира.

- Сядем все на самолет и попробуем в воздухе; если будут тянуть, – пойдем в Подкаменную; забарахлит – снизимся в Енисейске, – ответил Липп.

На лодке мы подошли к самолету.

Докурены последние папиросы на жабре гидроплана, и люди полезли по своим местам. Мы тяжело побежали на отрыв, как бежит человек, страдающий одышкой, у которого не в порядке сердце. Вода перекатывалась, вся в пене, через жабры, и за кормой воздушного корабля оставался длинный пенистый след. Ветра не было, и самолет не мог оторваться от воды, несмотря на то, что Страубе давал ему полный газ и так вертел элероны вверх и вниз, что, казалось, вот – вот они отвалятся от несущих плоскостей.

Но ничего не помогало. Пять раз мы бежали, окутанные пеной, по заштилевшему Енисею, и пять раз пилоты возвращали самолет в исходное положение.

Видно было, как воздушники сняли шлемы, выбросили вату из ушей и Липп вылез на жабру самолета.

- Машина перегружена, – сказал командир. – Придется откачать здесь одну бочку горючего. С полным грузом нам не оторваться! Правда, носовой мотор прибавил пятьдесят оборотов, – вместо тысячи трехсот он показывает теперь тысячу триста пятьдесят, – но до пятисот ему еще далеко.

- Давай пустую бочку к самолету! – крикнул на берег Липп, сложив ладони трубочкой.

Началась перекачка бензина.

Народ, собравшийся на берегу в ожидании отлета, следил за нами с нарастающим вниманием.

- Грохнутся! – заметил один седобородый старик.

- Моторы у них фальшивят! – заметил молодой енисеец.

Стоя в баковом отделении, Побежимов откачивал бочку бензола маленькой рукояткой насоса, и каждый из участников полета сменял другого в этой срочной работе на воздушном корабле.

Мы отлетели из Енисейска ровно в полдень 10 сентября. Чертя крылом почти по самому песку, гидроплан пошел на разворот. Тянули низко, не набирая высоты. Дул юго-восточный, попутный ветер. Слева горизонт был закрыт полосой дождя, она висела, как занавес в Московском художественном театре, и так же, как там, здесь, на этом сером фоне, пролетела белая и одинокая чайка, которую вспугнул самолет. «Комсеверпуть 2» входил в сильную полосу дождя, будто в туман. Казалось, что не будет просвета в этой хмари небесной. Но летнабу было видней из носовой кабины, и действительно, минут через пять дождь будто бы раздвинуло, и далеко – далеко на горизонте показался узкий голубой просвет. Мы полетели на него, как на огонек летят ночные, кофейного цвета, бабочки.

- Где – то мы заночуем сегодня? – подумал я и увидел, как из люка бакового отделения высунулся бортмеханик и, весело улыбаясь, показывал мне большой палец. Это значило, что передний мотор тянет хорошо.

На миг выглянуло солнце.

Прямо под крыльями в обратную сторону от нашего курса тянут быстро дымчатые облака.

Нас нередко подбрасывает воздушная качка, воздушные течения то поднимут, то бросят вниз самолет. Летнаб прямит и режет тайгу, оставив в стороне красавец – Енисей.

- «Петровский» снялся с мели, – пишет мне сосед.

Я высовываюсь из люка кормового отсека и вижу пароход с двумя баржами.

У «Петровского» бурун под носом, – значит «Петровский» идет.

Побежимов полез в кабинку к пилотам, очевидно сообщает какую – то новость. Затем он снова показывается в баковом отделении и ложится спать на баки с бензином. Очевидно, он предупреждал летчиков о том, что ложится отдыхать и что моторы тянут.

- Какой простор! Какие леса! Трудно примириться с сидячей жизнью в Москве, – пишет мне сосед.

Недолог сон Побежимова. Он встает, садится на бак и смотрит своими голубыми глазами наверх, где стучит аварийный мотор. Он разбудил механика неровным шумом, и Побежимов лезет наверх по узкой лестничке.

В густой тайге раскинулись холмы и горы. Изредка мелькнет ржавое пятно болота. Сквозь разорванные облака вдруг проглянет ясный день и снова скроется, будто испугавшись туманного потока.

Не спит Побежимов. Он сидит на баке и по – журавлиному вытягивает шею, прислушиваясь к шумам носового мотора – изменника. Но усталость сковывает бортмеханика, и нет – нет он закроет на миг свои отяжелевшие голубые глаза.

Липп полуобернулся к корме и машет мне рукой из пилотской кабины.

Выглянуло вдруг солнце, и засветился пропеллер, будто колесо экипажа.

Профессор Керцелли, свернувшись калачиком, спит на брезентовом мешке. Мой сосед снова харчит витаминчики. А самолет заползает в дымчатые облака над самой тайгой. Величественная и неохватная, она застыла вся в желтых пятнах осени. Гектары лиственных деревьев утеряли свой нарядный зеленый цвет, сменив его на желтый или ярко-красный. Но хвоя по-прежнему густо зеленеет куртинами.

Из – за бензина не чувствуется одурманивающе – приятного запаха тайги.

Под нами – скалы щек каменных, высоких берегов Енисея, где он, зажатый в камнях, течет быстро по узкому лесу.

Вон и «Кораблики» – два причудливых острова посреди Енисея. И вдруг – туман. Все закрыло, ничего не видать. Вот если вдруг вынужденная посадка!

Страубе падает на правое крыло, затем выравнивается, и мы тянем вперед, на Север.

- Виден большой пароход, – пишу я своему соседу.

- Это «Сталин»! Он берет рыбу в Подкаменной Тунгуске. Сейчас будем садиться.

Я смотрю на часы. Пятьсот шестнадцать километров воздушный корабль пролетел за два с половиной часа.

(Продолжение следует)

02_-_1932_26

Страница 26 статьи “Охват Карского севера”. Макс Зингер. Журнал “Смена” № 214, январь 1932 год

02_-_1932_27

Страница 27 статьи “Охват Карского севера”. Макс Зингер. Журнал “Смена” № 214, январь 1932 год


 

06_-_1932_1

Журнал Смена № 218, март 1932 год – Окончание 

Жирная река

Ныдоямо. Нгыдоямо. Ныдоям Гыдоям. Найдоям. По-разному называли то место, где отдал свои якоря воздушный корабль.

Первая зимовка в Гыдоямо дала триста песцов и несколько сот оленных выпоротков. Фактория не имела товаров, необходимых для туземцев. Медные чайники простояли всю зиму на полках фактории. В безлесной тундре было неудобно кипятить чайник, и туземцы обходились без него. С большим трудом они привыкали к белью. Никто из туземцев не знал о сетях и неводах. Первые пять туземцев, незадолго до нашего прилета объединившиеся в артель, добыли в течение пяти суток, делая две тони в день, одним неводом Комсеверопути семь тонн сельди и нельмы.

Юрибей по – туземному означает жирную реку. И Юрибей жирен рыбой.

- Здесь будет полярная Астрахань! – сказал один из зимовщиков, сидевший на корме лодки, встречавший нас.

- Не Астрахань, а скорее Териберка, как на Мурманском берегу, – заметил старый зимовщик, проводивший шестой год за полярным крутом.

Мы вошли в просторный дом, где бы то много народу. В большой русской печи хлебопек рассаживал хлебы, и пахло вкусно, как в булочной. Туземцы с большим интересом следили за работой хлебопека.

- А газет привезли? – спросил нас лекпом.

- Самые последние – от третьего сентября.

- От третьего сентября, да как же так быстро?

- А мы недавно в Красноярске были.

- В Красноярске! Ишь ты! И обратно уже на север обернулись! Вот бы с вами слетать! – говорила огненно – рыжая женщина, остававшаяся зимовать в Гыдоямо.

А что нового в Красноярске? И вообще, что слышно во всем мире?

И каждый, что знал, то и рассказывал зимовщикам, жадно впитывавшим каждое новое Слово.

На «Красноярском рабочем», стоявшем на якоре в Гыдоямском заливе, было мощное радио. Радист Пескотинов каждый вечер держал связь с Красноярском. Из Гыдоямо волны эфира летели в Красноярск и Новосибирск.

Заслышав самолет, Пескотинов, говоривший с Диксоном, рассказал вахтенному радисту ключом Морзе о том, что самолет показался над Юрибеем.

- А где Чухновсхий? – спросил Пескотинов радиста Диксона.

- Прилетел сейчас из ледовой разведки. Пошли втроем с ребятами в баню.

У Пескотинова были действительно наиподробнейшие новости, и нас невольно влекло к этому радисту.

Мы уходили в залив за 30 километров от зимовки туда, где стояли теплоход и разгружавшиеся лихтер.

Мы подошли на «Морже» к лихтеру с наветренной стороны. По трапику мы взобрались на лихтер, где нас встречал Громадский.

- Куда нас заслали с теплоходом! В такую позднюю осень! Поднимутся шторма! Не выгребем мы из этого логова! Зазимуем и погибнем вместе с судном, – беспокойно обступили Лаврова несколько человек из экипажа «Красноярского рабочего».

- Ныть нечего, – сказал Лавров. – Сейчас дорога каждая минута! Нужно быстрее работать, двигать разгрузку на полный ход! Пока вы мне не разгрузите теплоход. я вас не отпущу отсюда! Это знайте наперед и твердо себе зарубите.

Всю ночь просидели Лавров с Громадским в тесной каюте лихтера. В короткие часы надо было переговорить о многом.

Вся каюта Громадского была заставлена ружьями, централями, малопульками, моржовками, которыми били морских зверей.

- Послезавтра к двенадцати часам дня разгрузка лихтера должна быть закончена! Мы не можем более одного часа задерживать теплоход в море. Это грозит ему гибелью! Наступают осенние шторма! – предупреждал Лавров Громадского.

- Знаю, знаю, – говорил старый зимовщик. – У меня остались пока в трюмах соль, уголь, керосин. Все остальное уже на берегу.

Оставалось сделать только одно – грезить керосин в море. Так и было решено. К нашему приходу в Гыдоямо часть бочек лежала уже на берегу, куда их выбросило умное море.

1Суглан в Юрибее

Когда «Морж» подошел к фактории Гыдоямо, изба была уже битком набита туземцами и шло великое чаевание.

Лавров откашлялся, пододвинул свой табурет поближе к людям и начал говорку.

Возле него на полу сидел толмач, который переводил слова Лаврова на язык туземцев и речи людей тундры на русский язык.

- Сюда в Гыдоямо приехало много русских людей, – начал Лавров. – Они привезли с собой много товаров, которые вам нужны и за которыми вам приходилось ездить очень далеко.

- Раньше вы продавали только песца и оленя. Теперь мы будем покупать у вас и рыбу, которой так много в Юрибее. Мы привезли сюда невода и лодки. Кто хочет из туземцев ловить рыбу своими артелями, те могут получить эти невода и заплатить за них рыбой. Кто не хочет покупать невода, а желает работать в фактории, – поступай на работу и за каждый пудмера рыбы будет получать деньги или товарами.

- Следовательно самый бедный самоед, у которого нет ни оленей, ни собак, все равно бедным не будет, если станет работать в фактории. Наша цель – улучшить жизнь в тундре.

Туземцы дружно рассмеялись.

- Туземец делает сейчас две тони в день, – Продолжал Лавров, – а русский делает более шести тоней в день – мера. А цена на рыбу хорошая, не дешевая!

- Следующей весной привезем олень – доктор в Юрибей вот на такой птице, на которой мы сюда к вам прилетели, – показал Лавров на окно, в которое был виден распластавшийся на воде самолет.

- Привезем доктора, пусть посмотрит ваших оленей. И школа для маленьких туземцев нужна! Сейчас туземец даже сосчитать не умеет, сколько он чего добыл. Тот туземец, который ничего не добыл, тот плохой туземец. Ему помогать не будем.

Суглан закончился. Туземцы заняли места у стола, и началось великое чаевание.

Лавров ушел с начальниками зимовки в контору, где лежали фактуры на товары гыдоямской лавки.

Всю ночь в фактории щелкали счетами, проверяя цены на товары, снижая их, делая доступными для людей тундры, которые дадут по – собку советской власти и от нее в ответ получат помощь.

НАД МОРЕМ И ТУНДРОЙ

Собрание туземцев на Юрибее одобрило место выбора фактории в Гыдоямо. Вместо того, чтобы ходить далеко в Тазовскую факторию, бедняки тундры ее найдут теперь в Гыдоямо. С появлением фактории открывается новый источник доходов для туземного населения – лов рыбы.

Двадцать первого сентября воздушный карабль «Комсеверопуть 2» должен был уходить из Гыдоямо.

Туземцы еще не разошлись после суглана. И многие ночевали на фактории и снова чаевали с нами.

Некоторые из них принесли с собой нам на память крошечные меховые куколки – ухуко, головы которых заменяли утиные клювы, а одежда представляла точную копию туземной. Так же пестрели бисером и цветными лоскутками оленьи меха куколок.

- До свидания! – «сказали мы ту земцам.

- Лакомпой! – ответили кочевники тундры.

Минута – и мы были в воздухе, и самолет виражил над зимовкой, прощаясь с людьми, которые оставались на этом форпосте крайнего севера Советов.

- Вы прилетайте к нам до парс ходов! – сказали нам на прощанье зимовщики. Мы будем ждать вас с нетерпением! Привозите газеты и письма.

Мы выходили в Енисейский залив. Видны уже были его берега с самолета. В залив шло большое стадо белух – морских зверей, выбивавших фонтаны, подобно китам. А навстречу этим гигантам Карского моря шел советский гигант – лесовоз «Молотов» с полным грузом пиленого экспортного леса.

Последний этап мы проходим низко над тайгой, не видя могучей реки. Неожиданно за лесом показываются штабеля лесной биржи Игарского порта и встают черные трубы его заводов.

А воя, и мачты радиостанции.

Самолет кружит над Игарской протокой, ищет место посадки.

Протока заставлена плотами, баржами, морскими и речными пароходами…

После двух кругов «Комсеверопуть 2» сворачивает на Енисей. Моторы затихли. Мы планируем, но долго не может пилот прижать к воде самолет.

Наконец мы в Игарке.

Завершен блестящий облет Карского севера. Впервые так поздно из Игарки на север ушел и вернулся, выполнив задание, морской самолет. 

06_-_1932_26

Страница 26 статьи “Охват Карского севера”. Макс Зингер. Журнал “Смена” № 218, март 1932 год

 

При копировании материала с данного сайта присутствие ссылки обязательно!

Top.Mail.Ru