Хвостохранилища
Поиск
Выбрать язык
Магазин одежды
Анонс статей
Этот день в истории
  • Норильск
  • 2019

    Несчастный случай на руднике "Таймырский" от нехватки кислорода погибли заместитель главного механика Сергей Куликов, старший специалист проектного офиса Кирилл Кириллов и горный мастер Евгениий Квасов.

Оперативная связь
Архивы погоды

Записи с меткой ‘Хвостохранилища’

postheadericon Продолжение “Норов Норильска” статья из журнала “Химия и жизнь” номер 6, 1990 год, страницы 30-39

Время чтения статьи, примерно 21 мин.

И химия — и жизнь!

Продолжение и окончание статьи “Норов Норильска” (Окончание. Начало здесь.)

И небеса твои, которые над головою твоею, сделаются медью, и земля под тобою железом. Второзаконие, глава 28, стих 23

3759684

В числе самых незаурядных «врагов народа», проходивших трудовое перевоспитание в Норильлаге, был известный профессор минералогии Николай Михайлович Федоровский, основатель Всесоюзного научно-исследовательского института минерального сырья. Знавшие его рассказывают, что на свободе он читал студентам лекции, записанные им самим в стихах. Слушавшие минералогию в исполнении Федоровского невольно запоминали ее наизусть и на всю жизнь.

QR код этой страницы для быстрого доступа к просмотру на телефоне или планшете

QR Code

Беседуя со специалистами Норильского горно-металлургического комбината, я то и дело вспоминал о Н. М. Федоровском и его минералогической поэме. Мне чудилось: вот уж следующий мой собеседник непременно заговорит стихами…

Компетентность этих людей завораживала, а их открытость изумляла. Ни следа пресловутой ведомственной неприступности, ни намека на что-нибудь вроде «но только это не записывайте» или «вот сюда вам без спецдопуска нельзя». Даже очень старательно прищуриваясь, я не видел перед собой «бюрократов и функционеров, отравляющих природу во имя своих личных корыстных побуждений»…

IMG_20180710_152136

Научно-техническое управление (НТУ), в ведение которого входят экологические вопросы, состоит из людей, знающих весь необъятный комбинат и его проблемы, как хорошая хозяйка знает свой кухонный шкафчик, Руководит НТУ зам. главного инженера комбината Владимир Игоревич Волков, а в заместителях у него начальник отдела охраны окружающей среды Валентина Дмитриевна Епифанцева.

Не знаю, справедливо ли это, но именно Волков и Епифанцева первыми принимают на себя критические удары всех ратующих за экологию. Их имена не исчезают с полос здешней очень дельной «Заполярной правды», а лица — с экранов телевизоров.

Злые языки утверждают, что НТУ — это всего лишь амортизирующая прокладка, созданная не столько для защиты природы, сколько для защиты комбината от контролирующих ведомств, общественности и прессы. Поверить в это не составляет труда, однако в дальнейшем мы постараемся помочь вам обрести собственное мнение на сей счет.

ВОСПОМИНАНИЯ ГЛАВНОГО ЭКОЛОГА

В прошлый раз, если помните, мы договорились не обсуждать вопрос о ликвидации Норильского комбината ввиду слишком очевидной несерьезности такого разговора. Это, однако, сильно напоминает старинную невыполнимую психологическую задачу: «не думать о белой обезьяне»…

I00180617_144802_DRO

Так вот, выясняется, что были — и совсем не так давно — времена, когда этот вопрос

мог-таки возникнуть. И, что интересно, экология тут была совершенно ни при чем. К началу шестидесятых стали стремительно истощаться норильские месторождения, открытые семьдесят лет назад экспедицией Н. Н. Урванцева. Норильск перешел на голодный паек бедных, тонковкрапленных руд.

Сейчас спорят, кто первым робко шепнул, что на противоположном, правом берегу Норилки тоже должны быть месторождения, и не хуже прежних. Разговоры такие ходили, вроде бы, еще при Гулаге, в тридцатые-сороковые годы,— да проверить было некому: Урванцев сам отбывал здесь срок, обвиненный во вредительском сокрытии каких-то умопомрачительных залежей — золота, платины или, может, самородных бриллиантов…

Урванцев Н.Н. в Норильске

Только холодная война, через два десятилетия после самой горячей из войн, до предела обострившая наш всегдашний медный дефицит, заставила взяться за дело всерьез. Тогда и выведали молодые геологи (помните, эта профессия была в моде, про нее пели красивые романтичные песни) за Норилкой первую жилу нового медно-никелевого месторождения, того, что теперь зовется Талнахским, или еще Норильск-2.

— Трудно описать словами, что тут у нас началось после этой находки,— вспоминает В И. Волков, уже работавший на комбинате в те годы.— Это была какая-то медная лихорадка, советский Клондайк. И, прямо скажем, было отчего засуетиться…

Что правда, то правда. Даже сейчас, когда на глазах скудеют все и всяческие ископаемые богатства, горняки Талнаха добывают в своих забоях руды с суммарным содержанием меди и никеля до 22 %. Чтобы понять, много это или мало, сравните: на уральских заводах верхом качества почитают концентрат, обогощенный до 12 %!

IMG_20180821_112152

Такое неожиданное и необычное богатство открывало простор для неординарных решений. Самое первое из них, по тогдашнему обычаю, звучало как лозунг: не потерять ни одной тонны богатой руды. Это удалось, да и теперь удается: за рудой норильчане лазят под землю порой на полтора-два километра (есть один ствол — 2192 метра!), и извлекают ее процентов на 99, восполняя в недрах каждый вынутый кубометр породы кубометром бетона. В результате Норильский комбинат — возможно, крупнейшее в мире предприятие по производству — да-да, бетона!

Словом, горняки не подкачали. Вот металлурги — они оказались совершенно не готовы к восприятию такого нового явления, как талнахские руды. Пошли привычным экстенсивным путем – как обогащали и плавили бедную руду, так, в тех же печах, принялись плавить и эту, богатую. Естественно, печей и конверторов стало больше, объем электролизных ванн возрос шестикратно. За 20 лет, с 1965 по 1985 год, объем производства металла в Норильске увеличился ни много ни мало — в 10 раз. А где металл, там, известное дело, и все, что от него отделяется. Каждая тонна богатой руды стала давать при плавке в полтора-два раза больше серосодержащих отходов, чем руды месторождения Норильск-1. И пошло-поехало. 1973 год — объем выбросов SO2 из труб комбината превысил отметку 1 миллион тонн, 1977 — полтора миллиона тонн, 1982 — 2 миллиона, еще через год 2,5 миллиона…

IMG_20180619_181932_DRO

И если бы это было единственное, чем одаривает комбинат биосферу — тут и сероводород и угарный газ, и окислы азота, и, само собой, полный набор металлов: медь, никель, железо, свинец, цинк, кобальт…

— Кстати,— заметил Владимир Игоревич,— никто еще не представил мне убедительных доказательств, что самое вредное из этого списка — именно сернистый ангидрид, и что борьбу за экологию надо начинать именно с него. Ведь никелевый аэрозоль — канцероген. Однажды я высказал эти мысли в высоких инстанциях, и мне долго потом икалось — такое я услышал в ответ…

А мысли-то, возможно, не лишены резона: одной только разнообразнейшей по составу металлической и силикатной пыли выпадает на город столько, что может достаться на каждого жителя, включая грудных детей, по паре центнеров ежегодно. А было еще больше — выбросы пыли, надо сказать к чести комбината, успешно и уверенно снижаются, чего пока не скажешь об SO2.

К вопросу об экологических приоритетах мы еще вернемся. А пока не будем распылять наше внимание: хоть Норильской санэпидстанцией и зарегистрировано официально действие 13 вредных веществ, но 96 % массы общего их выброса составляет все-таки сернистый газ. Это значит, любой дождик, капли которого, прежде чем упасть на голову норильского пешехода, пролетели сквозь затянутое ангидридной дымкой небо — это дождик, хоть немножко, но сернокислотный. А коли так ..

IMG_20180622_201442_DRO

Впрочем, давайте уж обо всем по порядку.

СЕРА, СЕРНАЯ, СЕРНИСТЫЙ

Итак, в результате выплавки меди и никеля на Норильском горно-металлургическом комбинате ежегодно образуется примерно 3 миллиона тонн сернистого ангидрида. Часть его улавливается и перерабатывается, остальное улетучивается или выбрасывается, отравляя воздух. В 1988 году это остальное составило примерно 2,2 миллиона тонн. Кого смущает выражение «тонна газа» (допускаю, что для человека, далекого от химии, оно может звучать неопределенно), разделите это число пополам — молекулярный вес SO2 ведь ровно вдвое больше, чем у S — получится 1,1 миллиона тонн серы. Теперь всем все понятно: сера твердое вещество, к тому же довольно дефицитное и недешевое, а мы его — вот так запросто, в воздух… И, хоть мы с вами не из пугливых, но как ни считай, хоть так, хоть этак, обе цифры — страшные.

— А почему нельзя из этого сернистого газа делать серную кислоту, как поступают во всем мире? — спросил я Главного эколога В. И. Волкова. (Да простит меня Владимир Игоревич за то, что без спросу присваиваю ему такую не соответствующую штатному расписанию должность — важна ведь не вывеска, а суть.)

— Почему же нельзя,— ответил после мрачной паузы Владимир Игоревич.— Очень даже можно ее делать, серную кислоту. Более того, очень хорошо бы ее делать: три миллиона тонн олеума, которые могли бы получиться из нашего SO2, раз и навсегда покрыли бы все потребности нашей промышленности в этом веществе. Сделать кислоту можно — ее нельзя отсюда вывезти…

IMG_20180627_185836_DRO

Вот в чем загвоздка. Недаром железнодорожный путь, ведущий от Талнаха через Норильск, кончается уже в Дудинке, а дальше дороги нет, и ближайшая в полутора тысячах километров. Виной тому вечная мерзлота, которой, будь она неладна, придется посвятить маленькое нелирическое отступление.

Она вечна лишь пока ее не трогают. От малейшего подогрева превращается в киселеобразную зыбь, готовую поглотить хоть завод, хоть город. Прежде чем что-нибудь на ней строить, ведут долгую и дорогостоящую геологическую разведку, и только уткнувшись буром в прочный природный монолит, где-нибудь в десятках метров под поверхностью, забивают в этом месте бетонные сваи до упора в скалу (именно это слово здесь в ходу), и только на них уже устанавливают здание. Котлован, фундамент, низкий первый этаж — нету на севере таких слов. Под каждый норильский дом можно заглянуть, как под стол.

Справедливости ради заметим: не все в гулаговские времена делали непременно так уж плохо. Во времена директорства А. П. Завенягина в Норильске начали (впервые на нашем лагерном Севере) строить многоэтажные каменные жилые дома в расчете на будущих свободных горожан.

Первая капитальная улица нового, послевоенного, послелагерного Норильска называлась ностальгически: Севастопольская. Она еще стоит, но я не зря говорю о ней в прошедшем времени. «Смотрите внимательнее, – сказали мне, — когда приедете в следующий раз, этой улицы не будет…»

IMG_20180625_102022_DRO

Севастопольская строилась добротно — но по обычным, не северным методам, и мерзлота уже почти ее разрушила. Зловещие ветвистые трещины пронизали от крыши до тротуара краснокирпичные стены этих когда-то основательных «сталинских» домов, ныне покосившихся и опустевших.

Так вот почему весь Норильск такой компактный: час ходьбы из конца в конец. Не от хорошей это жизни: просто строить больше негде, вся «скала» использована. Ближайшую нашли недавно в нескольких километрах к северо-востоку, по дороге на Талнах, где и строится сейчас новый город-спутник Оганер. Местные зеленые упрекают: дескать, строят его чересчур близко к Никелевому заводу, в зоне досягаемости его факела. Никто и не пытается возражать: больше строить все равно негде, а жить людям где-то надо.

Земля тут вообще ведет себя, словно неродная: она ничего не держит, даже коммуникации. Это обстоятельство придает многим предприятиям комбината совершенно непреднамеренное сходство со знаменитым парижским Помпиду-центром. Однако здесь, в Норильске, все эти сотни разнокалиберных труб и кожухов идут поверх земля, и строений не архитектурного изыска ради, а во избежание капризов все той же мерзлоты.

Квадратный метр жилой площади в такой местности, как здешняя, стоит — ясное дело, реально, а не номинально — вчетверо дороже, чем в средней полосе. Точно так же и строительство каждого километра железной дороги (вот и до нее мы добрались) обойдется здесь в миллион рублей как в одну копеечку. Кроме того, нужно помнить и о предстоящих потом эксплуатационных расходах. Они будут очень накладны, поскольку ходить за этой дорогой придется словно за малым ребенком.

IMG_20180615_205158_DRO

Словом, не при нашей нынешней бедности закатывать подобные стройки века, довольно с нас БАМа. Такой кислоты, чтоб была на вес золота, нам не надо.

Разберемся с другим теоретически возможным маршрутом вывоза потенциального норильского олеума — водным, по Енисею и Северному морскому пути. Все мы в последние годы весьма наслышаны о последствиях аварий танкеров-нефтевозов. А теперь представим себе крушение морского «грузовика» с концентрированной серной кислотой в Северном Ледовитом океане… Представили? Можно сказать уверенно: экологического несчастья такого масштаба белый свет еще никогда не видел.

Общими усилиями пришли к принципиальному выводу: единственный разумный путь утилизации норильского сернистого ангидрида — производство из него элементарной серы. По классическому процессу Клауса: SO2+H2S→S+H2O. Ничего нового. Так получают серу и в Оренбурге, и в Мубареке, и в Астрахани…

БЕДНЫЕ, БЕДНЫЕ ГАЗЫ!

Есть такая любопытная эмпирическая закономерность: сколько процентов сернистого газа в газовой смеси, столько же процентов от этих процентов и можно уловить. Подлое свойство, иначе не скажешь. К примеру, если его там половина — значит, половину этой половины можешь забрать, десятая часть — значит, десятую долю от этой самой десятой…

IMG_20180629_192347_DRO

Зависимость эта, вообще говоря, не столько физическая, сколько экономическая: уловить-то их, газы, можно, да только во что это станет? Вон, один Никелевый завод испускает миллион кубометров слабых (0,3-2 % SO2) газов ежечасно. Чтобы он их не испускал, нужно выложить 5 миллиардов рублей — весь Никелевый столько не стоит…

Чем концентрированнее газ, тем лучше, бедные же газы — это смерть, именно от них в Норильске все зло.

На другом заводе, Медном, до 1978 года работали отражательные печи у них очень большие объемы отходящих газов. Следовательно, газы шли «плохие» — слабые, бедные. Те печи заменили новыми, точнее, хорошо забытыми старыми, изобретенными еще в тридцатые годы профессором Московского института цветных металлов и золота В. А. Ванюковым. Так они и называются: печи Ванюкова, или печи ПЖВ (плавки в жидкой ванне). «Это самая дуракоустойчивая печь»,— говорят о ней ее сторонники. Запомните это словечко, мы к нему еще вернемся.

IMG_20180628_172458_DRO

Не станем вдаваться в технические тонкости, но существенно одно: благодаря активному массо- и теплообмену процесс плавки в этих печах очень интенсивен. В результате кислород дутья, отбирающий серу у сульфидов, вдоволь ею насыщается — вот отходящие газы и получаются крепкие: до 35 % SO2. Стало быть (вспомним «подлую» закономерность), в серу можно перевести примерно такую же часть этих газов — ну, на несколько процентов больше. Но в данном случае это не беда: остальная сера присутствует в газе в виде H2S, оксисульфида углерода COS и SO2, которые можно вновь запустить в процесс…

Клянусь, это первый и последний столь длинный химико-технологический пассаж в моей статье. Да и на него-то я решился исключительно в знак уважения к серному цеху Медного завода, где все это происходит. Уж поверьте мне на слово, на работу этого цеха любо-дорого посмотреть. На сегодня он — единственное сущее олицетворение норильской мечты. Чистота, порядок, автоматизация, полная надежность. Нигде никого: один-единственный оператор, сидящий у пульта — совсем как в производственных фильмах застойного времени. И факт, с которым не поспоришь: 6 тонн плавленной серы ежечасно готовы к отгрузке.

IMG_20180627_231839_DRO

Ну хорошо, это богатые газы — с ними, когда они таковы, все, как мы видим, относительно благополучно. Но вспомним, что остается после того, как из богатых газов получили серу. Остаются, естественно, бедные. Те самые, более чем полтора миллиона тонн которых ежегодно вылетает через норильские трубы в норильские небеса. Да, если бы только через трубы — а то ведь и прямиком из печей да конверторов в цех, а потом дальше, через цеховые вентиляционные фонари — хоть и тяжелее воздуха, а все-таки газ! Даже слово придумали для этих неорганизованных выбросов: «фонарные газы»…

Есть две трехбуквенные аббревиатуры, знакомые каждому норильчанину старше трех лет, подобно тому, как нет москвича, не знающего, что такое ГУМ или ЦУМ. Про первую (ПЖВ) вы только что прочли; вторую — СОЖ — предстоит употреблять ниже. СОЖ означает сероочистка жидкофазная.

Технологию СОЖ разработал сибирский академический Институт катализа, а опытную установку на ее основе спроектировал уже на месте «Норильскпроект». В установке СОЖ сернистый газ абсорбируется водным раствором фосфата аммония, а потом, что получилось, регенерируется сероводородсодержащим газом — та же реакция Клауса, от которой никуда не уйдешь.

IMG_20180626_182518

«Много светлых голов ломается там, и не одну еще предстоит сломать»,— так говорят на комбинате об этой установке те, кто более сочувствует, нежели одобряет. Уже отвергнут первый технологический вариант, ушедший в историю под именем СОЖ-1, а ныне отрабатываются СОЖ-2 и СОЖ-3. Степень утилизации сернистого газа сегодня достигла 70 %, а обещают добраться в конце концов до 90 %…

Теперь вопрос вопросов: когда это будет?

В «Комплексной программе НГМК по охране окружающей среды на 1988—2005 годы» обещается утилизация богатых газов к 1995 году, бедных — еще десятью годами позже

Вон как нескоро! Xoтя, если подумать, может, наоборот следует сказать: ох, не верится, что так скоро!..

Как вернее? Чтобы с этим определиться, да и вообще для полноты картины нам не хватает одного: Надежды.

IMG_20180531_084307

Именно так, с большой буквы.

НАДЕЖДА НА НАДЕЖДУ

В 1974 год подписали контракт с известной финской фирмой «Оутокумпу» на строительство в Норильске еще одного металлургического завода. Место для него нашли в пятнадцати километрах от города — там, где старый городской аэродром Надежда. В 1980 году этот завод, обошедшийся в 1,4 миллиарда рублей, уже работал. Таких темпов мировая цветная металлургия до той поры не знала. На комбинате этот завод стали называть безотходным.

Все на свете относительно, и это тоже. В сравнении со старыми норильскими заводами, Медным и Никелевым, Надеждинский завод и вправду экологически безопасен. Про него норильчане говорят: этот завод хороший, он город не травит, а только сжигает тундру…

Что греха таить, экологических проколов и здесь, на «финском» заводе, предостаточно. Хотя гидрометаллургические автоклавы и позволили пустить в дело годами накапливавшиеся горы пирротиновых отвалов (где много серы и мало всего остального), зато многие сотни гектаров тундры эта технология изуродовала шламовыми полями, перерезала сложнейшими системами пульпопроводов и иных коммуникаций. Здесь без аварий не живут: вдоль этих труб выжженная земля. Еще один большой порок гидрометаллургии: использование сульфида натрия — отходы, содержащие этот элемент, пока не поддаются утилизации. Происходит засоление грунтовых вод (читай: всего водного бассейна), возможные последствия которого туманны.

IMG_20180529_152440

И тем не менее Надежда в системе комбината — что-то вроде «Березки» в системе госторговли. Очень обо многом надеждинцы рассуждают не так, как в ставке верховного главнокомандования — управлении комбината (что в центре города, на Гвардейской площади). Многое им из своей Надежды видится по-своему.

Думаю, объяснение этому кроется в здешнем производственном бытии, определяющем сознание: культура производства Надежды, что и говорить, в целом куда выше, чем на других норильских заводах. Хотя бы такая «мелочь»: чтобы перейти из цеха в цех, здесь не надо выходить на улицу. Все производственные помещения соединены в одно целое коридорами и галереями, окрашенными почему-то ядовито-желтой краской — видимо, чтобы не дать никому даже на минуту забыть о сере. Главная же гордость Надежды — ее печи взвешенной плавки, в местном обиходе ПВП. Металл весь переливается из агрегата в агрегат самотеком, без участия людей и транспорта, по команде с пульта.

Вспомнил я печи Ванюкова на Медном — ломики, лопаты, кувалды… А все же в «верхах» предпочтение отдают им, что нескрываемо обижает надеждинцев, считающих (и не без оснований) свой завод оазисом отечественной медно-никелевой цивилизации. «Печь Ванюкова — это вчерашний день, а все эти СОЖ-1,2,3 смахивают на первую, вторую и третью модели хозрасчета,— ерничают на Надежде.— Сколько можно ей радоваться, этой дуракоустойчивости,— не лучше ли начать работать без дураков?»

IMG_20180529_151717

— Замечательная мысль, – сказала главный химик комбината, кандидат технических наук Ирина Викторовна Кунаева.— У нас на комбинате по многим вопросам разные мнения, порой доходит до очень острых, даже агрессивных споров. Это не беда: комбинат так велик и разнохарактерен по технологии, что любая идея может пойти в дело, для всего хватит места. Верно, на Надежде лучше всего получается с ПВП, а на Медном — с ПЖВ. Одно другому не мешает и не противоречит. Но лично я — не сторонница ни того, ни другого. Считаю, что будущее за гидрометаллургией: этот процесс, несмотря на свои сегодняшние недостатки, самый регулируемый и герметичный.

И такое мнение! Надо сказать, тоже обоснованное: извлечение серы гидрометаллургическими процессами в автоклавах — сегодня рекордное для Норильска — 83 %.

По какому же из этих путей будет двигаться комбинат? Этот вопрос был задан генеральному директору НГМК Анатолию Васильевичу Филатову. Ответ был подчеркнуто дипломатичен:

IMG_20180702_193519_DRO

— У нас на сегодняшний день две хорошие, проверенные технологии: что на Медном, что на Надежде. И там и там мы на правильном пути — будем добиваться богатых газов.

Генерального понять можно: к чему подливать масла в огонь, ссорить подчиненных…

Точку над «i» поставил уже в Москве заместитель министра металлургии СССР Борис Иванович Колесников, до перевода в столицу много лет руководивший Норильским комбинатом так что в компетентности этого «аппаратчика» сомневаться не приходится:

— Хорошо, что Надежда отстаивает свою технологию, она действительно хороша и еще имеет перспективы. (Как видите, и тут началось с дипломатии.— М. С.) Но у нее два серьезных недостатка: требует тщательной подготовки сырья, что сложно и дорого, а во-вторых, слишком много металла переходит в виде окислов в шлаки. Чтобы этого избежать, нужен дополнительный, и очень энергоемкий передел — так называемое обеднение шлаков. Печь Ванюкова этих недостатков лишена: она берет и вовсе неподготовленную, необогащенную руду. Теперь о СОЖ. До того как она была предложена, мы оценивали задачу извлечения серы из бедных газов НГМК в 1,7 миллиарда рублей. А теперь, с учетом СОЖ — не более 1,1 миллиарда. СОЖ сэкономит нам треть суммы. Конечно, если дело с ней пойдет так, как мы надеемся…

IMG_20180707_192952

Это, конечно, хорошо, это в духе времени, что на НГМК царит такой технологический плюрализм, что заводские инженеры не боятся высказывать мнения, расходящиеся со взглядами высокого руководства. Но — это же и тревожит: поскольку доводы оппонентов столь разнообразны и всякий раз по-своему убедительны — значит, можно опасаться, что принимаемый курс вновь не оптимален, вновь подвержен личным привязанностям и вкусам. А раз так, кто исключит корректировку курса в будущем — которого (вспомним экологическую ситуацию) может уже и не оказаться…

Те 560 тысяч тонн сернистого ангидрида (они называются ПДВ — предельно допустимым выбросом), что комбинат собирается выбросить в воздух в 2005 году — не окажутся ли они к тому времени последней каплей, которая как раз и переполнит чашу терпения Природы?

КТО ТАМ КРИЧИТ «низ-зя»?

В преддверии эпилога вернемся к началу. Помните, с чего начался наш разговор об экологических проблемах Норильска? С цифры «72». Во столько раз была превышена в этом городе предельно допустимая концентрация сернистого ангидрида 18 августа 1988 года. Эту дату здесь помнят. Самый черный день в экологической истории города.

IMG_20180614_185047

Теперь вопрос: откуда читатели журнала, приславшие нам из Норильска эту цифру, узнали ее? Из своей же норильской газеты «Заполярная правда», где уже года три ежемесячно публикуется очень подробный «Экологический бюллетень города». Опять вопрос: кто его там публикует? Санэпидстанция? Холодно. Госкомприрода? Увы, еще холоднее: нет у нее таких возможностей. Зеленый фронт? Лютый мороз… Ладно, не стану томить, скажу: его помещает там отдел охраны окружающей среды НТУ — да, да, не кто иной, как сам комбинат! Сам, значит, напустил газу, и потом сам же себя, словно унтерофицерская вдова…

Согласитесь, ситуация нерядовая. Мы тут все горло прокричали про ведомственный произвол — а там, в Норильске, подведомственное предприятие прямо само голову на плаху кладет. Что оно, сумасшедшее? Для чего ему это надо?

Знаете, я долго искал этому объяснение и другого не нашел: вряд ли те, кто творят эту самокритичную политику, надеются пожать с нее дивиденды престижа. Скорее тут другое: выбор меньшего зла, понимание грани…

Кстати, далеко не всем такое парадоксальное положение нравится. Все контролирующие ведомства (а их, как и везде, немало, сейчас мы в этом убедимся) считают его ненормальным: как же это можно, мол, самому себя контролировать и не провраться? Зеленый фронт так прямо и требует: «Вывести из подчинения комбината лабораторию по контролю за состоянием окружающей среды и подчинить ее Комитету охраны природы»…

IMG_20180713_134652

И, вроде бы, по тривиальному здравому смыслу все это кажется справедливым. Но — не тянется рука сама собой голосовать «за». Нищета, бесправие Госкомприроды, да и некомпетентность значительной части ее работников, перешедших сюда по сокращению штатов в других ведомствах, несмотря на молодость этого комитета, уже успели стать притчей во языцех.

— Мы очень хотим точно знать заранее, что на этот раз поступаем правильно,— говорит по этому поводу В. И. Волков.— Мы очень надеялись на Госкомприроду: вот, думали, наконец появилось ведомство, которое будет не запрещать, а выбирать и предлагать экологические приоритеты. До сих пор эти надежды не оправдались: как бились мы всегда со всеми бедами один на один, так и бьемся…

Ваш корреспондент честно попытался посетить в Норильске все организации, имеющие хоть какое-то отношение к экологии: сколько их? Региональное подразделение Госкомприроды — это ясно. Раньше были отдельно региональная инспекция по охране атмосферного воздуха в системе Госкомгидромета, отдельно Норильская территориальная гидрохимическая лаборатория в системе Минводхоза, еще отдельно Отдел нормирования выбросов и согласования проектов, тоже гидрометовский. И сейчас все они есть, но, слава Богу, уже все вместе, под одним общим крылышком Госкомприроды. Был я у них: там шла в то время сложная кабинетная возня, всегда сопутствующая периоду перемены кресел — кому, где и над кем сидеть…

IMG_20180710_153005

Ну, СЭС, Горздрав — это само собой; про них уже кое-что в первой части сказано. Еще есть, разумеется, региональный центр по гидрометеорологии, предупреждения которого очень важны: как мы знаем, роза ветров здесь с шипами.

Кто еще?.. Норильская региональная инспекция рыбоохраны по-прежнему функционирует самостоятельно, в системе Минрыбвода. Еще в Дудинке, центре Таймырского национального автономного округа, создан вышестоящий по отношению к Норильску Таймырский окружной комитет охраны природы, подчиняющийся, в свою очередь, далекому Красноярскому краевому природоохранному начальству. Есть Енисейское бассейновое водохозяйственное объединение (и хватило же на всех названий!)…

Да, есть еще Госгортехнадзор — каюсь, у меня до него просто ноги не дошли — впрочем, кажется, его уже не существует, а есть какой-то Госпроматомнадзор, который его поглотил… Ну, и еще масса каких-то мелких, никому не известных и никому не мешающих контор вроде общества охраны природы, профсоюза рабочих металлургической промышленности со своими так называемыми доверенными врачами, технической инспекции труда ЦК профсоюза, городской прокуратуры, ни разу не заведшей ни одного уголовного дела по факту нарушения природоохранного законодательства…

IMG_20180514_235046

Вы устали? А я-то!..

— Чтобы вывезти из Норильска нашу серу,— продолжает Главный эколог,— нам нужно восемнадцать разрешающих виз, получить каждую из которых — это все равно что сдать экзамен в ГАИ. Ведь у них там сложнейшая субординация: в Норильске подписали — теперь в Дудинке все сначала, потом в Красноярске все сначала, и ни для кого подпись нижестоящего ничего не значит, зато отсутствие ее — непреодолимый барьер…

— А все-таки признайтесь — есть у вас сейчас все те восемнадцать подписей? — полюбопытствовал я.

— Нету.

— И вы все равно вывозите?..

—  А что? — Владимир Игоревич посмотрел на меня в упор.— Не вывозить?!..

Как говорят дети, «а правда, что!».

IMG_20180515_173522

Интересно, что и комбинатский природоохранный отдел, и санэпидстанция, и Госкомприрода — все они заняты в принципе одной и той же работой. Скажем, ездит по городу машина и замеряет содержание SО2 в воздухе — есть такие машины и там, и там, и там. Но только возможности, которые имеет комбинат, оставляют всех «конкурентов» далеко позади. Приборы, какие есть в распоряжении Главной санитарной лаборатории комбината, может, и похуже, чем на канадском или на шведском заводе, но у СЭС и таких нет. Раз в месяц комбинат арендует вертолет, чтобы облететь на нем весь промрайон и взять пробы воды из всех окрестных водоемов. Сверху, через иллюминатор, и правда, видно все. И такое видно! Наконец я узнал, как он выглядит в натуре, этот самый залповый выброс. Никакие пушки при этом не палят и сирены не воют: просто лежит, например красный, словно кровавый, снег…

На верхнем этаже здания Норильскпроекта оборудовано наблюдательное помещение с круговым обзором, вроде авиационной диспетчерской,— оттуда как на ладони виден город и все трубы с их факелами. Если какой-нибудь из них ведет себя плохо, можно экстренно дать команду на сброс мощности или даже на полную остановку соответствующей печи — хотя эффект от таких остановок не всегда утешителен. Ведь печи эти, как вы сами догадываетесь, не буржуйки и не голландки, и пока ее остановишь, ветер запросто стихнет или задует в другую сторону. Пользуются прогнозами метеорологов, но и их оперативность оставляет желать лучшего. Тем не менее и печи останавтивают и выговоры объявляют виновным в аварийных залповых выбросах, и премий лишают. Иногда и Госкомприрода штрафует кого-нибудь из начальства на 20 рублей — больше не положено: это как в армии два наряда вне очереди. В Америке, говорят, в аналогичной ситуации можно сразу выложить до 25 тысяч долларов — но то в Америке…

IMG_20180515_193705

Помните, в «Производственном рассказе № 1» Бориса Штерна («Химия и жизнь», 1987, N° 1) пришелец из иного пространственно-временного измерения говорит нашему директору завода: «Хорошо. Штрафы уплатили. Дальше что?». А потом завистливо заключает: «Хорошо живете»…

— Ситуация прямо анекдотическая,— пожимает плечами главный эколог.— Получается, что мы все время вне закона — но все же мы-то работаем! С нас, между прочим, медь требуют, и с каждым годом все больше. А у него — у инспектора — голова не болит: его работа простая — взять цифру, сравнить ее с другой и… не подписать бумагу. Но цифру эту, между прочим, он не сам измерил, а получил — от кого? — да от меня же! Значит, я делаю свое дело, и вдобавок еще кругом виноват, а он ни за что не отвечает (он ведь проявил твердость, не подписал!) и, стало быть, полный молодец. Но только зачем он такой нужен?..

Можно сказать, что в Норильске действуют три силы: комбинат, который делает медь и никель за счет природы и здоровья людей, тот же комбинат в лице своего НТУ, худо-бедно пытающегося этот вред уменьшить, да пара дюжин организаций, во все горло перекрикивая друг друга, вопящих, подобно известному клоуну из ансамбля «Лицедеи»:

— Низ-зя-а! Ай-яй-яй!

Для справки: к примеру, в Норвегии вся национальная инспекция по охране природы — это 13 человек, включая председателя. Могла бы, честно сказать, взять четырнадцатого, чтобы уйти от чертовой дюжины, но не стали — значит, не суеверные. Никому не надо объяснять, что автомобилей на душу населения в Норвегии несколько больше, чем у нас — тем не менее, бывавшие там говорят, что можно проехать все две с лишним тысячи километров протяженности этой страны от Северного моря до Баренцева — и запаха выхлопа нигде не услышишь. Потому что норвежцы поступили логично и элементарно просто: сначала снабдили все машины до единой надежными фильтрами, а потом уже установили жесткие ПДК. И соблюдают. Соблюдают, представляете!..

IMG_20180517_213040

— Для чего же столько контроля при таких-то результатах? — не вытерпев, спросил я заместителя начальника Таймырского регионального центра по гидрометеорологии А. С. Соркина.

— Трудно ответить на ваш вопрос, не рискуя, как говорят японцы, потерять лицо,— грустно улыбнулся Александр Самуилович.— В идеале нужно бы, чтобы в руках, которые контролируют и карают, были и финансы. Именно это и пытались сделать, создавая Госкомприроду. Но для этого нужно знать, сколько же, в конце концов, стоят вода и воздух. Если бы было так, то карательные меры были бы не чисто административными, как сейчас, а экономическими. Тогда комбинат (или какой-то из его заводов) просто закрылся бы и не открылся вновь, пока не решит своих экологических проблем… В США ассигнования на гидрометеослужбу сравнимы с космическими расходами, потому что посчитали, что повышение точности прогноза на 1 процент дает по стране прибыль в 50 миллиардов долларов. А у нас даже простейшей аппаратуры не достать… И все поделено: у нас в гидромете наблюдение, контроль — у Госкомприроды, а деньги…

Словом, у всех свои проблемы, но — какие же они у всех одинаковые!

IMG_20180521_214528

ЗЕЛЕНЫЕ И НАИЗЕЛЕНЕЙШИЕ (Вместо заключения)

«Зеленее меня в Норильске никого нет»,— заявил мне в день нашего знакомства Главный эколог Волков. Признаюсь, я сперва решил, что сказано это для красного словца. Но к концу командировки понял: как ни прискорбно, это правда.

Могут спросить: если мне так не нравятся зеленые, чего же я то и дело к ним возвращаюсь? Да нет же — в том-то все и дело, что они мне на самом деле очень симпатичны, эта крохотная кучка смелых, в хорошем смысле слова неформальных людей: и большинство их — совсем молоденькие студенты, и актив — опытные, много знающие люди.

Мне очень нравятся зеленые, когда выводят своих сограждан на лыжные прогулки

Мне еще больше они понравятся (и уверен, не мне одному!), когда высадит в своем городе молодые деревца и научат ребятишек не ломать их, а мусор бросать в урны, а не в сугробы — ведь именно с неумения это делать и начинаются все наши десятки и сотни ПДК. Мне нравятся зеленые, когда они указывают комбинату на видимые невооруженным глазом, но, мягко выражаясь, неафишируемые его огрехи — скажем, на угрожающее состояние хвостохранилищ, построенных, как утверждает Зеленый фронт, в нарушение проекта, без наблюдательных скважин и предохранительных откосов, что чревато селем. Вот на такие замечания зеленых пусть-ка ответит администрация комбината.

IMG_20180523_195616

Мне нравится Зеленый фронт и тогда, когда напоминает комбинату, да и всем норильчанам, что до этой последней экологической программы была другая, где многое обещалось гораздо скорее. Пусть не дремлет комбинатская щука, пока такой карась в реке!

К слову говоря в этой программе, да и в ее официальных комментариях и вправду много невнятностей и чересчур беглых мест, трактуемых общественностью как умолчания, что дает пищу многочисленным паническим слухам. Люди в городе то там то сям поговаривают о каких-то утаиваемых залповых выбросах каких-то засекреченных вредных веществ. Потушить такие настроения можно только еще более утонченной гласностью. На мой взгляд, это тот случай, когда информация не только имеет право, но и обязана быть навязчивой: хочешь не хочешь, а знай!

Мне тогда не очень нравятся зеленые, когда начинают щипать комбинат по-гусиному за пятки, да еще вменяют себе это в основную задачу и заслугу. Чего стоит кажущееся им очень радикальным требование выделять на экологические мероприятия «не менее 2 % ежегодного дохода комбината — 42 миллиона рублей». Этих денег не хватило бы и на «карманные» экологические расходы. Одни только проектируемые новые серные цеха на Медном и Надеждинском заводах собираются влететь чуть ли не в миллиард. Или, может, это — не экологические мероприятия?..

IMG_20180529_150824

— Если бы не экология, мы бы сегодня вообще ничего больше не строили, кроме жилья, магазинов, кинотеатров да детских садиков,— говорит генеральный директор НГМК, и в этих словах, несмотря на наращивание производства меди, нет ни вранья, ни позы.

Дорого ли обходится экология? Не то слово: в наших нынешних условиях любые экологические затраты однозначно разорительны для предприятия, они ничем экономически не компенсируются. Судите сами. На мировом рынке цена тонны товарной серы составляет 180 долларов. Но оставим доллары в покое. На производство тонны серы на НГМК тратят от 115 до 140 рублей. А продается та же сера по твердой госцене — 63 рубля: на каждой тонне как минимум полсотни рублей безвозвратного убытка…

Многому еще предстоит научиться в грядущем столетии: например, бороться не только с сернистым ангидридом, но и с окислами азота, или извлекать железо из здешних отвалов: его там свыше 40 % — побольше, чем в иной железной руде. Так что наш библейский эпиграф воистину звучит пророчески.

Разумеется, это уже отдельная тема: повязанные одной цепочкой потолочные цены, стопроцентный госзаказ, грабительские, более чем семидесятипроцентные отчисления от прибыли в казну, заставляющие комбинат замораживать зарплату своих служащих позорнейшим способом — понижая людей в должности с сохранением прежнего круга обязанностей. То ли уникальное исполинское предприятие, дающее стране миллиарды, то ли пешка в руках министерства, колосс на глиняных ногах…

IMG_20180531_234130

Последнее время заговорили и здесь о региональном хозрасчете. Вспоминают: когда отменили Гулаг, казалось, что Норильску пришел конец — кто теперь станет по своей воле тут работать?.. Примерно то же ощущение одолевает и сейчас, когда понемногу слабеют путы централизованного руководства всем и вся. Поскорее бы он рассеивался, этот десятилетиями накапливавшийся страх!

(Уже когда эта статья готовилась в набор, пришла весть о рождении концерна «Норильский никель», объединившего все крупнейшие наши никелевые предприятия. Не это ли первое бревнышко строящегося спасительного ковчега?.. Хотя и тут палка о двух концах: с одной стороны, независимость от монополии министерства, с другой — концерн ведь этот сам себе супермонополия, громаднейшая во всем белом свете. Какой конец перевесит?..)

Хорошо сказал бывший замминистра, бывший генеральный директор Борис Иванович Колесников, самоотверженно старавшийся и на своей последней должности помочь землякам: «В Норильске надо быть оптимистом».

Только ли в Норильске?

Михаил САЛОП, специальный корреспондент “Химии и жизни”

При копировании материала с данного сайта присутствие ссылки обязательно!

Top.Mail.Ru