Первопроходцы
Выбрать язык
Анонс статей
Этот день в истории
  • Норильск
  • 1938 Создание Управления строительством во главе с заместителем начальника комбината. Утвердили главного инженера, создали технико-производственный отдел, а также отделы проектирования, технического контроля, организации труда, технического снабжения, оборудования, бетонный завод. Первым начальником «Норильскстроя» был В.З.Матвеев.
Оперативная связь
Архивы погоды


Записи с меткой ‘Первопроходцы’

postheadericon Оазис в белой пустыне (современный Норильск) Л. Кокин, журнал “Наука и жизнь”, № 10, 1971 год

Время чтения статьи, примерно 26 мин.

Более четверти века плавят никель норильские металлурги. В ночь на 24 февраля 1942 года эвакуированный из Мончегорска рабочий Василии Смирнов разжег дрова на дне ватержакета — это и был пуск комбината. В полдень 8 марта Александр Родичев вылил в бочку конвертера первый ковш расплавленного металла. 29 апреля Иван Иевлев вынул из электролитной ванны первый никелевый катод. Потом с Дудинского аэропорта летчик Степан Веребрюсов поднял в воздух старенький моноплан. На его борту были тонна никеля, говорят, что этого хватило на 26 танков. А позже, чтобы как можно скорей доставить норильский никель на военные заводы, с фронта снимали эскадрильи тяжелых бомбардировщиков.

3859501

Ушаков Георгий Алексеевич и Урванцев Николай Николаевич во время похода на Северной Земле. 1931 год.

 

Одним букетом, впро­чем, не обошлось. В 1961 году Герои Социалистиче­ского Труда Г. Д. Маслов и Н. П. Бурнашев, лауреаты Ленинской премии В. Н Егоров, В. Ф. Кравцов, Е. Н. Суханова. В. С. Нестеровский и их товарищи откры­ли еще одно богатейшее месторождение медно-никелевых руд — Талнахское.

Через пять лет вблизи Талнаха были обнаружены новые запасы руды. Буро­вые станки Норильской ор­дена Трудового Красного Знамени комплексной геоло­горазведочной экспедиции Щупают землю все глубже…

Сто дней в году, кроме воздушной связи с «матери­ком», город за 69-й парал­лелью имеет еще одну связь — по воде. За это вре­мя комбинат получает по Енисею и арктическим мо­рям около полутора милли­онов тонн грузов.

С пуском самой северной в мире Усть-Хантайской ГЭС возникает единое энергетическое кольцо Таймыра. Впоследствии это кольцо вольется в единую энергосистему Сибири.

Более ста проектных и научно – исследовательских институтов выполняют для комбината договорную работу — готовят новые технологические схемы, проекты, проводят лабораторные исследования. Растет число ученых и в самом Норильске. За последние годы получили звание кандидата технических наук 25 инженеров опытно-исследовательского цеха. Их диссертации посвящены важнейшим проблемам развития города и комбината.

Как строить многоэтажные кварталы на вечной мерзлоте? Одиннадцать норильчан — лауреаты Ленинской премии — разработали метод, который сейчас с успехом применяется по всему Заполярью,—и город поднялся над вечной мерзлотой на железобетонных сваях.

Подожженные пожарными, сгорели разбросанные вокруг Норильска деревянные поселки, а их жители поселились в новых районах города.

По семь—десять тысяч деревьев высаживается в год на улицах и скверах города. В последние годы отмечено и появление воробьев.

Миллион книг в год покупают жители города. Телевизоров на Таймыре что-то около 45 тысяч, и сейчас телезрители по «Орбите» смотрят передачи из Москвы. Норильская студия телевидения работает по двум программам. Сеть библиотек, Дом техники, Дворец культуры, драматический театр, корпуса больничного городка, санаторий-профилакторий «Валек» с его 150 тысячами цветов, школы, в том числе музыкальная, художественная, спортивная… Вот такой этот город, выросший в таймырской тундре,— оазис из бетона и стали в белой снежной пустыне…

Когда-то здесь стоял один-единственный деревянный домик, построенный геологами Н. Н. Урванцева, и лишь редкий охотник заглядывал сюда.

Здесь вырос крупнейший в стране центр цветной металлургии. А первый норильский домик все же остался. Его берегут, сейчас в нем создается музей комбината.

(Отрывки из очерка, напечатанного в программе передач норильской телестудии.)

3859505

Журавлев С.П. и Урванцев Николай Николаевич, остров Домашний

НОРИЛЬСКИЕ КОПИ

Тесные трюмы пароходика, на котором горному инженеру Николаю Николаевичу Урванцеву предстояло плыть вниз по Енисею, перед отплытием из Красноярска доверху загружались дровами — топливом на обратный путь. Топливо отнимало чуть не треть полезного тоннажа. Не в лучшем положении были и морские суда, заходившие в устье реки из Ледовитого океана.

Сызмальства Урванцев бредил Севером. Едва научившись грамоте, еще даже не став реалистом, читал и перечитывал Фритьофа Нансена «Среди льдов и во мраке полярной

ночи» — книгу о плавании на «Фраме». Возвращался к любимой книге не раз, зачитывался рассказами Богораза-Тана, отчетами и дневниками де Лонга, Толля, Ливингстона и Стенли. Он бредил не только Севером — всеми дальними странами. Многие ли мальчишки избежали этой «кори»? Подобно большинству, Урванцев считал, что переболел ею, когда из Нижнего Новгорода ехал в Томск держать в Технологический институт. Но там, механиком-первокурсником, услышал Владимира Афанасьевича Обручева. И это повернуло его судьбу.

Лекции знаменитого исследователя Азии собирали огромную аудиторию. Не одних горняков, для которых предназначались, но и студентов других отделений. Не только студентов, еще и преподавателей. Трудно было не поддаться влиянию профессора Обручева. И первокурсник-механик Урванцев (оказалось, он в этом не одинок) пересел на первый курс к горнякам.

Учиться у Обручева, к сожалению, не пришлось. Профессора уволили из института: его деятельность не устраивала царского министра. Учителями Урванцева стали ученики Обручева — молодые профессора Гудков и Усов. Под их началом провел он первые свои экспедиции на юге Сибири.

В отрогах Саян и Кузнецкого Алатау искали руду — железо, медь. По суткам не слезал с седла молодой геолог, если только не вылетал из него. Тайга. Ни дорог, ни троп. Не разбирая пути, по склонам и осыпям карабкался на горные кручи, выдерживая маршрут съемки. Он излазил чуть не всю Горную Шорию, приключений было хоть отбавляй, и с легкой руки профессора Гудкова пристало к студенту прозвище — Джек-Лондоненок.

Рука у Гудкова и в самом деле оказалась «легкой». Полстолетия спустя не приходится в этом сомневаться: ведь это Гудков, согласно программе полевых работ Сибгеолкома на 1919 год, отправил Джек-Лондоненка в Норильск… Точнее, в окрестности озера Пясино на месторождения, о которых было известно давно и почти ничего не было известно, если не считать кратких сведений, дошедших от середины прошлого века.

Между тем еще мангазейские рудознатцы выплавляли медь из норильской руды. Но с запустением Мангазеи о руде лет на двести забыли.

В 1917 году коротенькую заметку в «Рудном вестнике» опубликовал В. А. Обручев:

«В западной части Норильского хребта, пролегающего с юга на север в верховьях рч. Пясины, впадающей в Ледовитый океан, на широте сел. Дудино, расположенного на р. Енисее под 69° с. ш. и в 80-100 вер. на восток от этого селения, находится месторождение каменного угля и медной руды, открытое в 1866 г. горным инженером И. А. Лопатиным. Его посетил также и вкратце описал Ф. Б. Шмидт… в том же году… Месторождением заинтересовался урядник с. Дудино Сотников… в компании с купцом Кытмановым заявил это месторождение… и собирался строить завод. Но это предприятие, по-видимому, совсем не состоялось, т. к. в позднейшей литературе сведения о нем мне никогда не попадались… В практическом отношении интересно сочетание в одном пункте медной руды и горючего материала и близость к р. Енисею».

Заметку эту Урванцев, конечно, читал. Более того, отправляясь в экспедицию, благодаря некоторым обстоятельствам знал о месторождении значительно больше, нежели знаменитый ученый. Историю Норильских копей слышал от своего однокашника Александра Сотникова.

Летом 1915 года студент Сотников, потомок того дудинского урядника, что упомянут Обручевым, ездил в Дудинку и побывал на месторождении, собрал образцы горных пород, угля, руды. Урванцев держал в руках эти камни, он исследовал под микроскопом матовые пористые куски породы с черными блестящими угольными прослойками и просто черные с шелковистым отливом обломки угля; углистые сланцы, прослоенные синью — лазуритом и зеленью — малахитом, медною зеленью и синью

Итак, в июле 1919 года, страдая от комаров и дождей, экспедиция добралась на оленях от Потаповского, селения на Енисее, до пустынного места у подножия прорезаемых ручьями невысоких гор и обнаружила на склонах черные угольные осыпи и полуобвалившиеся устья двух штолен, а невдалеке от них—развалины медеплавильной печи и пустовавшую промысловую избу, которая тоже наполовину рассыпалась. Уголь был хорошего качества, у северного подножия той же горы проступали сланцы, обильно пропитанные зеленью и синью, а на западном склоне стоял заявочный столб, к вырезанная на его затесанной стороне надпись разбиралась вполне хорошо: «К. П. С. 1865 г. Сент. 1 д». Жители ближайшего енисейского селения Дудинки помогли разгадать надпись. «К. П. С.» — это были инициалы Кытманога и П. Сотникова, которые, стало быть, опередили горного инженера, тоже упомянутого в заметке Обручева: это им принадлежали когда-то и печь и штольни.

Обручев ошибался, говоря, что предприятие не состоялось. Оно лишь просуществовало недолго. А получилось так скорее всего потому, что печь, сложенная из обыкновенного кирпича, быстро развалилась. По словам старожилов, на нее пустили стены дудинской церкви — больше взять кирпич было неоткуда. Оборотистый Сотников предложил енисейскому архиерею построить взамен церковь новую, деревянную…

Лет тридцать спустя другой Сотников, тому племянник и родитель студента, добыл здесь несколько тысяч пудов угля, на оленьих нартах вывез в Дудинку и с выгодой сбыл гидрографической экспедиции полковника Вилькицкого, отозвавшегося о дудинском угле так: «Совершенно такой же, как английский».

…На другое лето Урванцев привел с собой на Норильские копи уже не пять человек, а пятнадцать.

Их работе в отчете Сибгеолкома за 1920 год посвящен лишь один абзац:

«Норильский каменноугольный район, к востоку от устья Енисея, был подвергнут дополнительной и частично повторной геолого-топографической съемке, сопровождавшейся разведочными работами».

И ни слова о том, как был «подвергнут»… о том, что не хватало продовольствия и не было полушубков, что не было взрывчатки, а поэтому шурфы и разрезы пришлось проходить вручную — кайлом, ломом, лопатой, что на пятнадцать человек имелось десять пар сапог, и те очень скоро прохудились потому, что топографам приходилось целыми днями карабкаться по каменистым осыпям, а горнякам часами работать в ледяной воде.

«Весь путь,— писал в ту пору Урванцев,— был совершен в десять дней… Такое медленное движение станет понятным, если вспомнить, что оленям приходилось тащить груз по топкой тундре на санках, людям же идти пешком, утопая местами в оттаявшей глине на четверть и более…»

А полвека спустя он вспоминал, что осенью возвращаться в Дудинку было еще труднее. Обувь оказалась настолько разбитой, что у многих «пальцы ног вылезали наружу». А ведь уже начались заморозки. «И все же работа шла дружно и весело. Участниками экспедиции были молодежь, студенты…»

В это второе свое норильское лето Урванцев выявил несколько мощных пластов угля и положил весь район на карту. Запасы угля на разведанной площади исчислялись в миллиардах пудов, и это могло обеспечить Северный морской путь на десятки лет.

Той же осенью, не успев толком передохнуть в Томске, геолог поехал с отчетом в Новониколаевск, а оттуда — в центральный Геолком в Петроград. Чемодан у него был пудовый. Вдобавок к отчетам и планам он вез с собой пробы норильской руды.

От Дудинки до Норильска около ста километров.

Тем летом среди мелких вкраплений в диабазе обнаружились два сплошных рудных тела. По типу они напоминали канадское месторождение Седбери, известное содержанием благородных металлов. Быть может, бывшему Джек-Лондоненку посчастливилось открыть свой Клондайк? В драгоценном своем чемодане он тащил зерно будущего Норильска — только это еще требовало доказательств.

Петроград конца двадцатого года видел Герберт Уэллс. И назвал город «гибнущим».

То было трудное время. Хотя третий поход Антанты, подобно двум первым, уже кончился бесславным провалом, не было топлива, не ходили трамваи… В лаборатории центрального Геолкома смогли сделать лишь элементарный анализ — на медь и никель.

А Урванцеву надо было возвращаться в Томск. Перед отъездом он оставил свои образцы специалисту по платиновым месторождениям геологу Высоцкому с просьбой сдать материал на анализ, как только лаборатория заработает.

1919 год. Норильск. На астрономическом пункте.

СПРЕССОВАННОЕ ВРЕМЯ

Лето 1922 года застало Урванцева на реке Пясине, где-то в нижнем ее течении. Впятером на рыбачьей лодке они сплывали вниз по реке, от истока до устья, от Пясинского озера до Карского моря, чтобы заснять реку на карту и промерить ее глубину.

Предыдущая экспедиция ответила ясно: угля в Норильске достаточно. И такой ответ породил массу новых вопросов. Уголь есть. Но как его из этих мест взять, как добывать круглый год, как вывозить оттуда? Даже климат на копях был, в сущности неизвестен: никто там подолгу не жил.

Экспедицию инженера Урванцева решено было оставить на зимовку.

На ровной площадке между ручьями Угольным и Медвежьим в полукилометре на север от горы Рудной выбрали место, и к осени был готов дом в три комнаты с кухней. Он стоит на Горной улице и по сей день (1971 год), этот рубленный из здешнего леса дом, с которого начался город.

Тогда же поселились в нем пять горняков и завхоз, и седьмым — начальник, геолог, он же метеоролог, он же топограф и изыскатель. На железную дорогу в ближайшее время рассчитывать не приходилось. Нужен был срок, чтобы страна оправилась от разрухи. Но от копей до Енисея существовал еще другой, водный, путь: по реке Норильской через озеро Пясино и затем по реке Пясине — к морю. Этот путь был показан на карте-стоверстке, единственной, которая была у них, и вообще, должно быть, единственной карте Таймыра в то время. Но эта карта, составленная в середине прошлого века, столько раз подводила, что доверять ей было бы неосмотрительно. Имелось, правда, другое свидетельство об этом пути. Принадлежало оно Харитону Лаптеву, участнику Великой северной экспедиции XVIII века.

«А река Пясина вышла из озера Пясинского,— записал Харитон Лаптев в своем дневнике. — Озеро это мелкое, по токмо серединою идет глубокая вода от реки Норильской, в него впадающей».

Но и это почти двухсотлетней давности утверждение нельзя было принять на веру.

Чтобы не терять времени, Урванцев решил объехать реку Норильскую и озера зимним путем на оленях и, не откладывая, нанести их на карту, а глубину промерить сквозь проруби. «Маршрут этот был особенно тяжелым, — вспоминает в своей книге «Норильск» Урванцев.— Морозы доходили до минус 50 градусов, а работать на съемке приходилось по 10—12 часов, записывая наблюдения и делая зарисовки голыми руками».

Свидетельство землепроходца о «глубокой воде» в этой части пути подтвердилось. Чтобы убедиться в том, что судоходен весь путь, оставалось летом спуститься по реке к морю.

В середине июня, едва сошел лед, Урванцев и четыре его спутника отправились в плавание.

Безжизненно выглядели берега Пясины. И не только из-за своей пустынности. Там и сям виднелись развалины промысловых изб, становища и даже целые селения, заброшенные, вымершие, свидетели былой жизни, должно быть, ровесники Мангазеи. Когда-то в этих оживленных местах по Пясине пролегал Южно-Таймырский водный путь — с Енисея на Хатангу. А отряду Урванцева во все плавание повстречалась одна-единственная семья рыбаков…

В пути проводили  топографическую съемку берегов, геологические наблюдения, измеряли глубины и скорость течения. Промеры показывали: река судоходна до самого устья и, стало быть, пригодна как транспортный путь.

1921 год. Первый жилой дом в Норильске. (Сейчас это дом на Горной улице, № 4.)

Задачу отряда можно было считать решенном. В начале августа лодка вышла под парусами в Карское море и, держась берегов, взяла курс вдоль Таймыра на запад — к Диксону, к Енисею. Непоседливый геолог Урванцев, за плечами которого были сотни, а может, уже и тысячи верст — пеших, конных, санных, лодочных переходов,— наконец то вышел в открытое море. И, наверное, он пребывал в отличнейшем настроении, когда, наблюдая из лодки за берегом, заносил в путевой дневник:

«…8 августа, вторник. …Погода стала немного лучше… В путь тронулись в 7 ч. вечера. Берег сначала полог и затем с 7 ч. 40 м. пошел каменный яр… Рельеф местности по верху яра плоско-холмистый с легким подъемом к горам Быранги…

9 августа, среда. С 12 ч. ночи берег пошел положе, задернован, обнажений не видно… Станом стали в разломе между ярами, не доходя 2 верст (2 500 шагов) до развалин избы при устье речки (пункт № 3 Коломейцева)…»

Коломейцев . Этого человека хорошо помнил спутник Урванцева Никифор Алексеевич Бегичев, житель Дудинки, бывший боцман шхуны «Заря». Командир «Зари» Коломейцев был отправлен начальником экспедиции Толлем на материк под тем предлогом, что необходимо доставить почту (на самом же деле причиною был конфликт на зимовке). Дважды за зиму отправлялся Коломейцев вместе с казаком Расторгуевым вдоль таймырского побережья в сторону Хатанги, но через несколько недель возвращался, не находя пути. В третий раз, 5 апреля 1901 года, он пошел в сторону Енисея и к середине мая добрался до Дудинки…

Коломейцев и Расторгуев благополучно завершили поход, что удавалось в этих широтах далеко не всем путникам. Сигнал бедствия был обнаружен тут же, рядом. Собственно, и на стоянку-то стали, заметив с лодки: что-то белеет на берегу. Что это могло быть? Лед? Не время. Кварц?.. Оказалось, это обрывки бумаги.

Когда ставили палатки, матрос Борисов извлек из-под плавника какие-то портянки. Покопав, обнаружили на том же месте много других вещей…

«…У стана среди плавника найден разбросанный склад вещей одного из 2-х человек полярной экспедиции Амундсена… Эта экспедиция отправилась в 1918 г., чтобы повторить идею Нансена, но лечь в дрейф во льдах они предполагали восточнее…»

Как и всякий, кто мальчишкой зачитывался книгой Нансена, Урванцев был отлично знаком с его идеей дрейфа во льдах к полюсу.

«…Во 2-ю зимовку… Р. Амундсен отправит Кнутсена и Тессема на о. Диксон. Они отправились где-то около зал. Миддендорфа. На мысе Вильда на складе, устроенном розыскной экспедицией Свердрупа по поискам Брусилова и Русанова, они были с Ю—15 ноября 1919 г., о чем и оставили здесь записку. Склад был устроен Свердрупом в 1915 г. для экспедиции Вилькицкого…»

Когда Урванцев писал эти строки, плавание судна «Мод», на котором отправился Амундсен, еще продолжалось, и многое об экспедиции еще не было известно. На самом деле Кнугсен и Тессем двинулись к Диксону после первой зимовки «Мод» поблизости от мыса Челюскин. Что касается Отто Свердрупа, то бывший капитан нансенского «Фрама» отправился на поиски Брусилова и Русанова летом 1914 года. Ни «Святая Анна» Брусилова, ни «Геркулес» Русанова, попытавшиеся в 1912 году пройти Северным морским путем насквозь с запада на восток, из плавания не вернулись. Никаких их следов Свердруп не обнаружил и сам вскоре зазимовал возле мыса Бильда, невдалеке от двух судов экспедиции Бориса Вилькицкого, открывшей Северную Землю… И эту историю прекрасно знал Бегичев, он и к ней имел непосредственное касательство — вывозил на оленях людей с застрявших судов,

«…Из склада Кнутсен и Тессем взяли продовольствия на 20 дней и пошли далее. В 1920 г. Амундсен пришел к побережью Аляски …запросил, пришли ли эти 2 чел. на Диксон. Когда стало известно, что их не было, норвежское правительство подрядило для поисков шхуну «Хеймен»…».

Это были уже события совсем недавние. Прошлой осенью в Дудинке Бегичев познакомил Урванцева с норвежцами с «Хеймена». После того, как их шхуна застряла во льдах, они участвовали вместе с Бегичевым в экспедиции на оленях и вернулись тогда с розысков.

«…На м. Вильда они …нашли вышеуказанную записку… Экспедиция в глубине большой бухты, названной Бегичевым бухтой Тессема и Кнутсена, нашла сожженные останки одного из членов экспедиции Амундсена… Документов не было…»

Норвежцы тогда, в Дудинке, все пытались определить, чьи останки они обнаружили — Кнутсена или Тессема.

«…Нами у стана среди плавника были найдены в разбросанном виде следующие вещи…»

Скрупулезно, как следователь, описывает Урванцев находку — в надежде, что эта тщательность поможет раскрыть смысл происшедшего.

Зашитый в непромокаемую материю пакет с адресом «Директору Института земного магнетизма», посылка в Норвегию, записные книжки, деньги, компас, теодолит, бинокль… Многое изорвано, изломано, полусгнило… Но четко читаются русские надписи на визитных карточках Руаля Амундсена, словно обращенные прямо к нему, Урванцеву: «Милостивый государь, не откажите во всевозможном содействии г-ну Тессем…».

«…Все лежало в разбросанном виде на бугорке между морем и глухим заливчиком… Склад был, вероятно, разворочан медведем, кроме того, тут трудились мыши… Человек сам, по-видимому, ушел далее, так как нет ни лыж, ни ружей, ни остатков продовольствия… Очевидно, обессиленный, бросил вещи и пошел налегке… Место находки отстоит от Диксона в 82 верстах…»

Эти последние десятки верст плавания наполнены для отряда Урванцева новым смыслом. С удвоенным вниманием вглядываются люди в берег, ища новых следов Тессема (или, может быть, это шел Кнутсен?).

Но дневниковые записи — не об этом, пока не настает 12 августа, суббота:

«У стана в избе (развалившейся) были найдены 2 пары лыж «Телемарк»… и обрывки, вероятно, оленьего спального мешка.

…13 августа, воскресенье. Ветер… не дает нам идти. Погода скверная, туман, на мысу прибой, брызги летят сажени на 3 вверх…»

Но зоркий глаз Бегичева и в тумане нащупал какой-то необычный предмет, возможно, что новый след норвежца. Нет, оказывается, это след совсем из других времен.

«…На NW оконечности мыса найден развалившийся сигнал и около него Доска с надписью славянской вязью:

Это как бы привет от участника Великой северной экспедиции послепетровской поры, от сотоварища Харитона Лаптева. Когда в 1739 году штурман Минин, пройдя устье Пясины, держал курс на восток, Лаптев шел на запад от устья Лены, минуя Хатангу, ему навстречу… Но пробиться сквозь льды ни тому, ни другому не удалось, и встреча не состоялась…

Захватив с собой эту почерневшую от времени доску (позднее Урванцев передал ее председателю Географического общества Ю. М. Шокальскому), снова тронулись в путь. Большая волна совсем закрывала лодку с парусом, но ход был очень быстрый. Не прошло и трех часов, как причалили к острову Диксон.

Две недели провел здесь Урванцев с товарищами в ожидании парохода. Что представлял собой тогда поселок на Диксоне, описано в дневнике: «Жилой дом, рядом баня и здание телеграфа». «Народу живет 8 человек и 8 ездовых собак».

75f658d6-f667-11ea-8d7c-f98bb0d0240a

Обсуждение плана проводки судов I Ленской экспедиции от п.Диксон до пролива Вилькицкого. Слева направо: Н.Н. Урванцев, Лавров, Сергеев, Балецкий, Полищук. 1933 год.

«1 сентября, пятница. Сегодня из Дудинки пришло сообщение, что парохода на Диксон нынешний год не будет, поэтому мы решили идти в Гольчиху на лодке…»

И именно в этот, последний на Диксоне день «…вернулись с охоты Н. А. Бегичев, Базанов и Пушкарев. Они сообщили, что верстах в 3-х от станции нашли труп 2-го норвежца».

Рядом с телом лежало обручальное кольцо и часы с гравировкой на крышке «Петер Тессем».

В тот же день диксонский телеграфист отбил текст радиотелеграммы (заполненный карандашом бланк подклеен к урванцевскому дневнику):

«Н—Николаевск Комсевморпуть Копия Сибревком Петроград Геологический комитет Копия Географическое общество Исследована заснята река Пясина до устья лодкой вышел морем Диксон. На побережье найдена почта Амундсена посланная с норвежцами Кнутсеном и Тессемом погибшими дорогой в 1920 году запятая также вещи дневники их Урванцев».

Тем и кончилось плавание на рыбацкой лодке по таймырской реке и полярному морю, плавание, зримо связавшее геолога Урванцева и его сотоварищей с мангазейскими землепроходцами и полярными исследователями трех столетий.

Минин и Лаптев, Толль, Нансен, Амундсен и Русанов, Бегичев и Урванцев… время как бы спрессовалось на их пути. И не только прошедшее время. Всего тринадцатью годами позднее, в 1935 году, по разведанному в том походе маршруту — только во встречном направлении, с моря,—прошли по Пясине караваны судов с грузами для строительства.

Начиналось строительство Норильского комбината.

С МАНДАТОМ ДЗЕРЖИНСКОГО

Две важные встречи предстояли Урванцеву весной 1923 года в Москве. Одна — с географом Петром Кузьмичом Козловым, знаменитым исследователем Центральной Азии,— могла обернуться изменой Северу. Козлов пригласил горного инженера в свою новую экспедицию. Пустыня Гоби, Тибет, древний город Хара-Хото… Трудно было не соблазниться всем этим, и Урванцев уже готов был ехать — с единственным, впрочем, условием: вместе с женой. Правда, та, кто была постоянным, притом не всегда отзывчивым адресатом нечастых его писем, еще не приняла его руки… но разве могла бы она устоять перед пустынею Гоби! Встреча с Елизаветой Ивановной ничуть не меньше значила для него, чем встреча с Козловым…

Два важных дела ожидали горного инженера в Москве, а определило судьбу третье.

Пока он бродил по Таймыру, в Петрограде задействовала плавильная лаборатория Геолкома, и, выполняя давнюю его просьбу, профессор-геолог Высоцкий сдал туда на анализ образцы норильской руды. Выяснилось: они действительно содержат платиновую группу, как, по сходству с канадским месторождением Седбери, и предполагал Урванцев. И притом норильская руда намного богаче. Бывший Джек-Лондоненок в самом деле, похоже, открыл свой Клондайк. Управление промразведок ВСНХ готово было наладить разведку в этих местах. Горному инженеру предложили вернуться в Норильск — теперь уже ради руды. Вопрос о пустыне Гоби, таким образом, отпал сам собой. А Елизавете Ивановне оставалось решиться на свадебное путешествие на полуостров Таймыр.

Экспедицию снаряжали куда богаче, чем прежние, но даже ВСНХ не мог обеспечить ее всем, чем нужно. Для бурения, например, давали мощный станок и отличные алмазы, а вот мотора к буровому станку не нашлось. Урванцев где-то раздобыл два старых лодочных мотора в Надежде приспособить их к делу.

Трудно было не только с техникой. Не удалось достать в Москве теплой одежды и многого другого. Елизавета Ивановна Урванцева, зачисленная в первую свою экспедицию в качестве фельдшера, взяла на себя снабженческие заботы — самую хлопотную часть подготовки. Она обратилась в Совет Труда и Обороны. Ее направили к брату Я. М. Свердлова — Вениамину Михайловичу. Он собрал товарищей: как помочь геологам?.. И Урванцева получила совет закупить в Москве то, что было: мануфактуру, рис, сахар, махорку,— а в Сибири обменять это на нужные в экспедиции вещи. Так она и поступила. Полушубки и валенки, сапоги, палатки, бочку русского масла выменяла в Бийске, лошадей, фураж, упряжь — в Красноярске. Там же набрали рабочих — главным образом с золотых приисков. Прослышав о норильской платине, нанимались охотно. Но на все эти организационные и хозяйственные дела ушло столько времени, что в Дудинку добрались лишь к концу августа. Лето было упущено.

Урванцев с пятью горняками сразу же поехал на оленях в Норильск, надо было до снега успеть заложить в горе Рудной разведочную штольню. Уехали достраивать жилье плотники. Большая часть экспедиции, фельдшер Елизавета Ивановна в том числе, вместе со всеми грузами осталась в Дудинке ждать, когда установится санный путь. Ожидание, впрочем, оказалось недолгим. И вот уже длинный караван, по-местному аргиш, возглавляемый начальником экспедиции, растянулся по тундре.

Олени — тихоходный транспорт, тем более в караване. Николаю Николаевичу Урванцеву не терпелось показать Норильск жене. «Едем вперед,— решил он.— Согреем помещение, воду». Внезапно поднялась пурга. Компаса с собой не было. Урванцев пытался сориентироваться по ветру, вынимал платок. Порывистый ветер трепал его из стороны в сторону. Ездили, ездили, пока усталые олени не отказались идти. Тогда Урванцев разгреб снег. Бывало, еще в Томске, студентом, он уходил с ночевкой на лыжах в тайгу и спал в таких вот берлогах, настлав свежего лапника. В тундре лапника взять было неоткуда. «Вот здесь и погибнем», — сказал он жене. «Ну что ж, погибнем, так вместе». Они спали по очереди, чтобы не замерзнуть. А наутро пурга стихла так же внезапно, как поднялась, и вскоре они были в Норильске. Так состоялось крещение Севером Елизаветы Ивановны Урванцевой.

В общем, эта зимовка оказалась куда более оседлой и бедной приключениями по сравнению с прошлой, если не считать той ночи в снегу да другой поездки в Дудинку — за взрывчаткой.

1923 год. Начальник экспедиции Н. Урванцев (в центре), врач Е. Урванцева, завхоз А. Левкович.

Из Красноярска в Дудинку взрывчатку для горных работ доставили на специальной барже. Перевозить ее на санях в Норильск каюры боялись. «Пришлось самому стать каюром, — вспоминает Урванцев, — и, прицепив к своим ездовым санкам нарту со взрывчаткой, упакованной в кошмы и оленьи шкуры, везти ее отдельно от всего каравана. Гремучий студень в мерзлом состоянии особенно взрывоопасен, поэтому пришлось ехать очень осторожно. Снегу было еще мало, на мерзлых кочках и камнях нарту местами изрядно потряхивало, а один раз даже сломался копыл и нарта завалилась набок, но все обошлось благополучно, динамит попал в Норильск».

И еще одна поездка в ту зиму запомнилась на всю жизнь. В конце января из Дудинки приехал на оленях посыльный с запиской. В ней было сказано, что умер Ленин. Урванцева просили приехать, сказать речь. В Дудинке тогда набиралось с десяток домов, с полсотни жителей. Слово памяти едва ли кто лучше сумел бы сказать.

Зима выдалась по тем местам безветренная, горные работы шли споро. Еще до Нового года врубились в сплошную рудную залежь. Новый год встречали торжественно, с сибирской закуской и… французским шампанским — подарком наркомздрава Семашко.

…Вениамин Михайлович Свердлов сказал тогда Елизавете Ивановне: «За медикаментами для аптеки сходите к Семашко». Наркомздрав был нездоров и принял ее у себя на квартире с интересом расспрашивал об экспедиции, с интересом и даже, как показалось Елизавете Ивановне, с долей восхищения: в ту пору Север представлялся особенно дальним. Просмотрел внимательно список лекарств и не только ничего не вычеркнул, но даже добавил. Не возразил и против двух бутылок рома и трех бутылок коньяку на непредвиденный случай для медицинских надобностей. И, уже распрощавшись, вернул Елизавету Ивановну от дверей: «Вы же молодые люди, Новый год там встретите. Как же без шампанского?!» И распорядился выдать несколько бутылок.

Вторую половину зимы Урванцев работал на буровой. По двенадцать часов подряд, сменным мастером. Поставили вышку на горе Рудной в сотне метров над штольней. Врубались в руду и сбоку и сверху. Поначалу попробовали вращать буровой станок вручную, ничего не получилось. Пришлось приспосабливать лодочный мотор «Архимед». Сняли гребной винт, на маховик надели сплетенный из шнура ремень и устроили охлаждение. Вода самотеком из бака стекала через мотор в бочку, откуда ее опять переливали наверх, в бак, добавляя для охлаждения снегу…

На зимовках Урванцев смог оценить в полной мере, как много дал ему институт. Студент-горняк, в свое время он делал проекты паровой машины, и парового котла, и плотины, и зданий — каменного и деревянного. И вот на Севере горному инженеру приходилось быть и механиком, и теплотехником, и топографом, и штурманом, и метеорологом. Север требовал мастеров на все руки и на все науки.

Во время бурения надо было промывать скважину. Пользовались ручным насосом. «Архимеда» на это уже не хватало. Качать приходилось без передышки, иначе последствия могли быть печальны: замороженный буровой снаряд из скважины не достанешь. В поисках выхода Урванцев придумал солить воду, рассчитал концентрацию незастывающего раствора. Соль достали в Дудинке — на складе рыболовецкого кооператива, а чтобы насос не ржавел, смазки на него не жалели.

В конце экспедиции на прощание товарищи преподнести начальнику адрес с такими небудничными словами: «Все, что было в наших силах, все, что можно было сделать, мы сделали. Вы дали нам веру, что наш труд, труд первых пионеров на далеком Севере в деле изыскания новых богатств нашей Советской республики, не будет забыт…»

Тысячу пудов руды отправила экспедиция в Ленинград. Всесторонние исследования подтвердили, что руда хороша: богаче канадской вдвое, а норвежской — вчетверо. Вдобавок к меди, никелю, платине содержит кобальт, золото, серебро… Торжествовать, правда, было не время. Сплошная залежь на северном склоне горы Рудной оказалась единственной крупной находкой. В остальных местах руда содержалась лишь в виде вкраплений в другие породы. А вкрапленные руды куда беднее сплошных и перед пуском в плавку потребовали бы обогащения. Урванцев считал необходимым продолжать разведку. Был уверен, что новые находки крупных залежей богатой руды вполне вероятны — если не на «дневной» поверхности, то уж, во всяком случае, в недрах Норильских гор, под толщей наносов и изверженных пород. Он пишет об этом в Москву председателю ВСНХ Дзержинскому.

Председатель ВСНХ поддержал геолога. Весной 1925 года, с началом навигации на Енисее, Урванцев снова повторяет ставший привычным маршрут, теперь уже в составе крупной экспедиции во главе с П. С. Аллилуевым, секретарем Дзержинского. Урванцев — заместитель начальника и научный руководитель. О размахе экспедиции можно судить по ее багажу. На баржи погружено не только буровое оборудование и геофизическое, плывут в Норильск металлорежущие станки, электростанция, гусеничные трактора…

Больше года проработала экспедиция, выясняя характер и перспективы Норильского месторождения. В эту третью свою зимовку, изучая окрестные районы, Урванцев обнаружил мощную рудную залежь. Он назвал новое месторождение Норильск-II.

Однако все это, по его словам, была «лишь самая простая и относительно легкая часть работы по пути промышленного освоения Норильска. Промышленный Норильск пока что являлся до некоторой степени отвлеченной идеей…».

Да, огромная задача строительства «рисовалась тогда лишь в самых туманных чертах». Удаленность, безлюдность, суровость края — «препятствия, — писал в ту пору Урванцев, — может быть, и немалые…». Но это вовсе не обескураживало, ибо «тот, кому придется их преодолевать, должен помнить, что побороть их — это значит вызвать к жизни огромный, доселе почти пустынный край…».

РАЗ СТУПИТЬ — И УМЕРЕТЬ!..

Самый трудный и, напротив, самый светлый момент в северных одиссеях Николая Николаевича Урванцева, так сказать, эмоциональные пики — оба связаны с одной экспедицией. Специалисты единодушно оценили ее как последнюю «классическую» полярную экспедицию эпохи Нансена — Амундсена, — «когда основным в работе была человеческая выносливость и упорство в достижении цели, соединенные с точным расчетом, при минимуме технических и материальных средств».

Урванцев подробнейшим образом описал эту экспедицию в своей книге «Два года на Северной Земле» — от того дня 30 августа 1930 года, когда ледокольный пароход «Георгий Седов» выгрузил на безымянный островок четверку зимовщиков — начальника Ушакова, научного сотрудника Урванцева, радиста Ходова, каюра и зверобоя Журавлева со всем их скарбом и четырьмя десятками собак — и до дня 14 августа 1932 года, когда к острову Домашний подошел ледокольный пароход «Русанов» со второй сменой зимовщиков и судовым врачом Елизаветой Ивановной Урванцевой на борту.

До четверки Ушакова — Урванцева на западные берега Северной Земли не ступала нога человека. Вдоль восточных берегов прошли ледокольные пароходы «Вайгач» и «Таймыр» из экспедиции Вилькицкого, открывшие эту землю в 1913 году, и моряки с

1930 год. Н. Урванцев на Северной Земле.

«Вайгача» ненадолго высаживались на берег. Впрочем, о существовании земли к северу от Таймыра догадывались Норденшельд, Толль и намного раньше — мореходы XVII столетия. Мало кому удавалось обогнуть по морю полуостров, не застряв во льдах предполагаемого пролива. По этой причине не состоялась встреча Харитона Лаптева с Федором Мининым в 1739* году, а у побережья Таймыра зимовали Толль и Амундсен и те же «Вайгач» и «Таймыр» после сделанного ими открытия…

Но еще и в двадцатых годах Северная Земля была показана далеко не на всех картах. А если показана, то в виде двух островов с раз мытыми, нечеткими берегами — два белых пятна.

Их стерла четверка Ушакова — Урванцева. В сущности, они вдвоем положили на карту огромный архипелаг. Эта карта впервые была напечатана в газете «Известия» 24 октября 1932 года. Но двумя месяцами раньше ею воспользовался полярный капитан Воронин.

Это он в тридцатом году привел к берегам «нехоженой земли» высадившую четверку зимовщиков экспедицию на «Седове». Возглавлял ее начальник Главсевморпути О. Ю. Шмидт. Прощаясь с зимовщиками, Шмидт сказал: «Через два года увидимся на этом же месте». Он сдержал свое слово с точностью до нескольких дней. Когда спустя два года к острову Домашний, опередив на сутки «Русанова», подошел «Сибиряков», совершавший под руководством Шмидта знаменитый сквозной рейс по Северному морскому пути, полярники шутили : «Остров Домашний становится портом». А Урванцев вручил Отто Юльевичу копию карты Северной Земли, которую специально вычертил в привычной морякам меркаторской проекции.

Пользуясь этой картой, капитан Воронин на «Сибирякове» впервые обогнул архипелаг с севера.

«У них один человек выполнял работу целого отряда», — так отзывается о своих предшественниках доктор наук Егиазаров, руководитель экспедиции, прошедшей по следам Урванцева и Ушакова спустя шестнадцать лет — не на собачьих нартах, на вездеходах.

«Если бы труд этот не был добровольным, — писал президент Географического общества СССР С. В. Калесник,— его можно было бы назвать каторжным. Но результаты его изумительны. Перед наукой предстал целый новый мир».

Итак, самые трудные для Урванцева и самые светлые минуты.

Самые трудные.

Штольня

Первая Норильская штольня зимой 1925-1926 гг

Было ясно, что путь этот будет трудным, может застать половодье, ну а если вскроется море, их отрежет от базы до будущей зимы. «Обсудив дело всесторонне, мы все же решили идти»,— пишет Урванцев. 4 июня две собачьих упряжки — его и Ушакова — отправились в путь…

Вскоре начались оттепели. «Снег раскис, превратившись в мокрую кашу, которая уже не держит саней… Надежда только на ночные заморозки…» «Срезали угол глубокой излучины и заплатили за это купанием». Все чаще появляются в дневнике записи наподобие этих. «С величайшим трудом, по пояс и глубже в воде добрались до берега… Впрочем, это мелочи», — подбадривает себя и товарищей Урванцев. Но вот снова: «Собаки барахтаются в снежной мокрой каше…» «Разбили палатку. Все мы мокры насквозь… Терпеливо лежим и ждем…» И после лирического отступления (весна все-таки!): «Кругом лагеря куртинки цветущих незабудок, полярных маков, лютиков…» — описан тот день 11 июля, который запомнился на всю жизнь.

Собачья упряжка на Северной Земле. Н. Н. Урванцев и О. Ю. Шмидт на борту ледокольного парохода «Сибиряков».

Описан, впрочем, спокойно, в обычном для Урванцева стиле:

«…Когда пересекали неглубокую бухту, к которой край ледникового купола подошел вплотную, мы попали в трудное положение. Талая пресная вода, сбегавшая с купола, так разъела морской лед, что он превратился в кружево. Сперва мы этого не замечали, полагая, что кругом стоящие лужи — это лишь вода во впадинах. Разобрали же дело, только когда заехали на узкий перешеек между двумя полыньями. Всмотрелись — и ужаснулись. Кругом сплошные дыры, а ото льда сохранились лишь узкие перемычки, которыми мы пробирались. В месте остановки лед настолько тонок, что вибрирует под ногами. Как мы до сих пор не провалились, совершенно непонятно. С большими предосторожностями, пятясь задом, так как развернуться уже невозможно, выбрались на более безопасное место. Лагерем стали на мысе…»

И все.

Много еще было бродов и купаний, собаки то и дело «всплывали»; обессиленных, их не раз на руках переносили на сухое место — и снова в дорогу. Не столько ехали, сколько плыли! На четырехдневный в нормальных условиях путь понадобилось двадцать дней. А, судя по тому, как встретили их товарищи, похоже было, что «в душе они нас, вероятно, считали уже погибшими…» И все-таки как самое трудное врезалось в память ледовое кружево 11 июля.

Минуты самые светлые случились раньше, 16 мая, в северном маршруте.

Урванцев, Ушаков и Журавлев ехали вдоль восточного берега острова Комсомолец, стремясь к северной оконечности земли. Место, указанное экспедицией Вилькицкого, на самом деле было лишь краем ледникового купола, а низменный берег по-прежнему шел на север.

«К 14 мая… вышли за пределы нанесенной на карте Вилькицкого земли,— отметил Урванцев.— Необходимо было определить точнее наше местоположение, что мы и сделали на следующий день… После наблюдений тронулись дальше.. Около 10 часов 16 мая… достигли, наконец, окончания земли. Берег явно завернул на запад…»

Вот он, момент торжества, но первопроходцу — во всяком случае в письменной речи — выдержка не изменяет.

«Кругом к северу, востоку и западу открытое, свободное ото льдов море. Здесь нужно сделать основательную стоянку и определить наиболее тщательно астрономический пункт. К сожалению, погода пасмурная, так как с воды северным ветром наносит туман. В лед закопали бидон из-под керосина, вложив в него герметически закупоренную бутылочку с запиской, в которой указано, какая экспедиция, в каком составе и когда прошла данный мыс, а также координаты этого пункта. Конечно, и веха и бидон — приметы ненадежные. Для закрепления пункта следовало бы выложить каменную пирамиду, но за материалом нужно ехать километров пятьдесят…

19-го тронулись дальше… Из-за начавшейся пурги и плохой видимости вскоре пришлось остановиться… Корма собакам осталось маловато, а дом еще далеко…»

Что испытывает человек, пришедший туда, где никто до него не был? Никто, никогда! Что чувствует первопроходец? По дневникам и отчетам Урванцева, лишенным и намека на пафос, ощутить это трудно.

Но есть в истории полярных исследований очень дорогая для него легенда.

Когда Толль во время своей первой арктической экспедиции (в 1886 году) ясно увидел севернее острога Котельного контуры гоп неведомой Земли Санникова, он спросил каюра-эвенка Джергели, хотел ли бы тот достигнуть этой дальней цели.

И Джергели ответил:

«Раз ступить ногой — и умереть».

Цена этому чувству — жизнь. Многие И сам Толль — заплатили ее сполна.

Товарищ Урванцева по североземельским странствиям — Ушаков завещал похоронить себя на этой суровой земле, так дорога стала она его сердцу. На островке Домашний, неподалеку от дома, где в сенях на фанерной стене по традиции оставляют зимовщики свои росписи — и первыми стоят его и Урванцева,— Ушаков поселился навечно.

«Эта научная экспедиция,— писал о североземельской зимовке академик Владимир Афанасьевич Обручев, человек, который, сам того не ведая, во многом определил судьбу томского студента Урванцева,— является одним из наиболее значительных географических исследований в Арктике. Она поражает своей смелостью, отвагой, организованностью, преданностью долгу и достигнутыми результатами».

А почетный академик Ю. М. Шокальский, когда-то вручивший молодому геологу медаль Пржевальского за Пясинский переход, отозвался об Урванцеве так: «Как геолог он очень много сделал в смысле открытия и первой постановки использования полезных ископаемых около Нижнего Енисея и в других местах севера Сибири. Но если им добросовестно и умело исполнено его прямое дело — геологическое, то сделанные им географические исследования за это же время… значительно превосходят его геологические труды, сами по себе очень значительные».

…Раз ступить — туда, где до тебя не ступала нога человека,— и можешь считать, что не зря жил на свете…«Раз ступить — и умереть!..»

Никель

Первый катодный никель. Норильский горно-металлургический комбината. 1942 год.

Не прошло полугода, как попрощался он с Северной Землей, и опять начались сборы в дорогу. В 1933 году Первая ленская экспедиция должна была высадить геологоразведочную партию Урванцева на восточное побережье Таймыра. Уже не уголь, не никель, не платина примагничивают его. Он отправился на розыски нефти.

В Хатангском заливе, в малоизученной бухте Нордвик, пароход «Правда», шедший с геологами в составе Ленского каравана, дважды садился на мель. Чтобы сняться с мели, часть тяжелых геологических грузов пришлось выбросить за борт. Разведку нефти решено было отложить и присоединиться к возвращавшемуся с Лены каравану. Однако дальше мыса Челюскин суда пройти не смогли, хоть их и встречали там ледоколы. Был сентябрь, но морозный. Молодым, толщиной в четверть метра льдом скрепило старые плавучие льдины в одно целое непроходимое поле…

Зимовать пришлось у островов Комсомольской правды. К долгому списку полярников, зимовавших во льдах близ пролива Вилькицкого, пришлось добавить себя и Урванцеву.

В последних числах сентября, сгрузив на лед грузовики-вездеходы, зимовщики приступили к строительству островной базы.

Унынию они не предавались, о чем свидетельствуют, к примеру, частушки на злобу Дня:

Ох вы, бравые ребята,

Удалые вы дельцы,

Из фанеры дома строят,

Из опилочек дворцы.

Вездеходы со стройматериалами бойко сновали по восьмикилометровому ледовому тракту меж кораблями и базой. Ни темная пора, ни пурга не останавливали машин. Они высвечивали себе дорогу от вехи к вехе.

Эти машины были сделаны специально для геологов по заказу Урванцева в Научно-исследовательском автотракторном институте (НАТИ) по типу испытанных годом раньше в Каракумах.

Машины были необходимы для перевозки разведочных партий с их тяжелым оборудованием с места на место. Бурить на нефть скважины думали на разных участках побережья… Когда прикинули возможности обычного в тундре транспорта, оказалось, что оленей потребуется не менее тысячи!..

Не было у Урванцева экспедиции, когда бы он мог забыть о транспортной проблеме. Каких только средств передвижения не испробовал!..

Во второй свой приезд в Норильск в 1920 году произвел немалый фурор среди дудинских жителей, выгрузив с баржи семь лошадей.

В 1925 году на той же излюбленной своей «трассе» Урванцев испытал гусеничные трактора с прицепными санями. Тут счет груза шел уже не на пуды — на тонны. Однако обычные, не приспособленные для Севера машины то и дело ломались, стокилометровый путь обернулся месяцем мучительной работы.

Следовало отсюда одно: нужны специальные арктические машины. Полярные исследователи пытались передвигаться на мотосанях, вездеходах, аэросанях. Однако все это без особого успеха, много было поломок и неудач. Для североземельской экспедиции вновь предпочли проверенный транспорт— ездовых собак. Но мысль о машинах не оставляла Урванцева. Узнав о каракумском автопробеге, он подумал, что между пустыней и тундрой не только различия, есть и нечто общее, и связался с конструкторами вездеходов НАТИ…

И вот — неудача, непредвиденная зимовка. Урванцев не первый очутился в таком положении. И не он первый принял решение: не сидеть сложа руки. Район, где они застревали вопреки своим планам, полярные исследователи, как правило, изучали,— и вынужденные эти работы, случалось, приносили немалые результаты.

Золотые медали Географического общества — награды Николая Николаевича Урванцева. Медаль Пржевальского (справа) — за поход по реке Пясине в 1922 году. Большая Золотая медаль за 1955 год — за географические открытия в Арктике.

Еще не кончили строить островную базу, когда Урванцев предложил подготовить машины и совершить пробег наподобие каракумского — только не по пустыне, по тундре. Гараж — «дворец из опилочек» — к тому времени уже соорудили, и шоферы заснеженного островка в море Лаптевых занялись тем, чем занимаются шоферы на всех широтах,— стали возиться со своими машинами. В кают-компании несколько человек во главе с главным закройщиком Урванцевым шили меховые рукавицы и обувь, а на радиостанции собирали походный передатчик. Предстоящий пробег сделался излюбленной темой разговоров. При постройке базы вездеходы уже заработали признание, хоть стало ясно, что кое-что в них необходимо переделать.

Во второй половине марта, когда дни стали достаточно длинными, четыре человека на двух машинах (начальник маршрута — геолог и астроном Урванцев) отправились в путь. И буквально в день старта на карте Таймыра, на восточном его побережье, появилось новое географическое название — мыс Вездеходов, а еще через несколько дней — мыс НАТИ. Пожалуй, лучшей оценки машины получить не могли. А ведь маршрут этих необычных с виду полуторок (задние колеса были заменены резиновыми гусеницами, а передние поставлены на лыжи) проходил по морскому льду и по снегу, по каменистым осыпям и по тундре. Пересекши полуостров Таймыр с востока на запад, машины должны были вдоль берега через мыс Челюскин возвратиться на базу.

То и дело принималась за свое пурга. Пережидать ее приходилось не потому, что машины отказывались идти, а потому, что невозможно было заниматься наукой. В дороге геолог Урванцев и геодезист Теологов вели топографическую съемку, геологические исследования, метеонаблюдения — словом, все происходило, как в обычном исследовательском маршруте. «Новым элементом в нашей работе,— писал Урванцев,— были, по существу, только машины». Пересидев пургу, вылезали из палатки, принимались откапывать машины из-под снега. И снова в путь. Морозы доходили до сорока градусов. Все утро гудели паяльные лампы, прежде чем шоферы Бизикин и Грачев могли просигналить отправление.

Зато в дороге люди не чувствовали ни мороза, ни ветра, да и «отдых в палатке был обставлен с комфортом,— писал Урванцев, сравнивая этот свой маршрут с прежними.— Имелось достаточно топлива для обогревания палатки и сушки одежды, электрическое освещение… имелась радиостанция, что позволяло держать связь с базой… В случае необходимое!:« можно было стоять на месте, сколько требовалось, не заботясь о корме для транспорта…»

На двенадцатый день пробега вышли к Карскому морю и здесь получили неожиданный приз: обнаружили продовольственный склад экспедиции Вилькицкого — времен зимовки «Таймыра» и «Вайгача».

«Консервы еще совершенно свежи и превосходны на вкус,— отведав мясного борща приготовления 1911 года, записал Урванцев.— На дорогу взяли несколько банок».

Еще через четыре дня вездеходы были на метеостанции мыса Челюскин и на двадцать первый день пути замкнули шестисотпятидесятикилометровое таймырское кольцо.

Произошло это 9 апреля 1934 года.

В ту весну внимание всей страны и — почти без преувеличения — внимание всего мира было приковано к Арктике, к восточному ее краю. Здесь, в тысячах километров от Таймыра, завершалась челюскинская эпопея, высокая драма с победным финалом (спасательными операциями, кстати, руководил Ушаков, товарищ Урванцева по североземельской зимовке). 13 апреля последние зимовщики улетели со льдины, а через три дня полярные летчики, участвовавшие в спасении челюскинцев, стали первыми Героями Советского Союза.

Таймырский автопробег остался на этом фоне почти незамеченным. Между тем в сущности обоих этих событий было немало общего. Та эпоха полярных исследований, когда человек противостоял стихии, по сути дела, один на один, кончилась. И на Севере начался век техники. Таймырский автомобильный маршрут Урванцева, так же как воздушный мост в лагерь Шмидта, принадлежал этому новому веку.

А нефть на Таймыре нашли. В том самом районе Нордвика, где в 1933 году хотел выгрузиться со своей разведочной партией геолог Урванцев, но потерпел неудачу,— пятнадцать лет спустя был получен промышленный приток нефти, первый в Сибири.

 

 

При копировании материала с данного сайта присутствие ссылки обязательно!

Top.Mail.Ru